0
620

20.01.2005

Академиев не кончали

Тэги: Дойков, историки


Юрий Дойков. Самые знаменитые историки России. - М.: Вече, 2004, 384 с.

Цель этой книги поначалу кажется скромной и ясной: составить биографический справочник значительных русских историографов. Неясно другое - к какому жанру ее следует отнести. На словарь не похоже: в словаре был бы алфавитный порядок. Справочник? Но от него ожидалась бы известная полнота информации в пределах заданной выборки и некоторое единообразие в ее подаче┘

Читаешь и удивляешься. Куда пропал, например, Михайло Ломоносов - тоже ведь русской историей баловался?

Про Ломоносова, впрочем, автор архангельский историк Дойков объясняет. Главный гонитель его любимого персонажа, Г.Ф. Миллер, посмевший сомневаться в норманнской теории происхождения русской государственности, которого гневный Дойков ставит в один ряд с "прочими Сальери", и не мог рассчитывать на что-то большее, чем упоминание в главке "Миллер и Ломоносов". То же обстоятельство определило судьбу и Дмитрия Иловайского: этому "ярому антинорманнисту" не место на страницах порядочного издания. Но почему чаша сия миновала, допустим, Михаила Каченовского? А Ивана Забелина за что забыли? А Петра Бартенева? А Бориса Тураева?

Автору, конечно, приходится втискивать себя в рамки чего-то вроде энциклопедических статей: сообщать минимум сведений из жизни героев - некоторые даты жизни, основные труды и достижения, суть занимаемой позиции. Но в этих рамках Дойкову явно тесно, и он пускается в эксперименты. Текст то обернется публицистикой с гневным обличением пороков отечества ("Как похоже и на время нынешнее┘ Слова президента: "Она утонула" - о "Курске", а до этого был Чернобыль из той же серии┘"; "Взятка - родимое пятно России и по сей день!"). То - признанием в личных пристрастиях ("Для меня лучше - "написанная тяжелым языком" история Щербатова"). А то и вовсе - внутренним диалогом ("Что ж┘ Откуда берет "общество" свои идеи об истории? Верно. Из книг таких авторов, как Пикуль"; "В конце концов, что такое разрыв с женой для прошедшего огонь и воду солдата? - "Найдем другую". Татищев, правда, не нашел┘ Думаю, что и не искал┘") или обращением к отсутствующему собеседнику ("Милый Герцен. Александр Иванович┘ Кто вас теперь читает┘"). Полифония, однако┘

Зато мы получаем возможность узнать о том, как устроена жизнь вообще - на этот счет автор высказывается охотно и по любому поводу. Описав крутой нрав историка Татищева, комментирует: "Но и не таких жизнь обламывала". "Самое трудное всегда, - наставляет автор, - начало". Рассказывая, как Щербатов писал "Историю Российскую с древнейших времен", спешит сообщить: "И вообще, не ошибается тот, кто ничего не делает┘" - почему-то сразу вслед за этим переходя к упрекам в адрес "современных "академиков" современных "академий", которые, оказывается, "свою фамилию правильно написать не могут". А заодно делает экскурсы в историю техники, сообщая изумленной публике, что "телевидения во времена Щербатова не было".

Излюбленный знак препинания - многоточие, иной раз в самых неожиданных местах ("Образование и воспитание историк получил домашнее┘" - раздумчиво пишет автор, а то вдруг, охваченный волнением, прерывается на полуфразе: "Время все расставляет по местам. Да и то┘"). И тире, приводящее на память Марину Цветаеву.

Все это мало-помалу позволяет догадаться: перед нами сборник лирики - которая лишь по прихотливой авторской воле избрала экзотичную форму популярного справочного издания.

Основная мысль, эту лирику вдохновляющая, повторяется заботливым автором на все лады и любыми средствами. Состоит она в следующем: все, что способно иметь хоть какое-то отношение к русской исторической науке, было либо до известных событий 1917 года, либо в эмиграции: "В Советской России┘ вся историческая наука была разгромлена" и традиции того, что было до "большевистского путча", продолжались исключительно учеными-эмигрантами.

Именно поэтому Дойков включает в сборник статьи лишь о трех историках советского времени: М.Покровском, Е.Тарле и С.Бахрушине. Первые два у него - антигерои: один - псевдоисторик, цинично продавшийся большевикам, второй - трус и конформист, сделавший то же самое, а Бахрушин представлен для контраста как жертва репрессий (он ею действительно был, что не помешало ему состояться как историку именно в советские годы). Бессмысленно спрашивать: почему среди "самых известных" не нашлось места ни Ольге Добиаш-Рождественской, ни Роберту Випперу, ни Петру Зайончковскому? Слишком долго ухитрились прожить при советской власти, и это, разумеется, безнадежно обесценило все ими сделанное. Я уж не говорю о, допустим, Борисе Грекове или Борисе Рыбакове. А еще были, например, такие - родившиеся при советской власти - замечательные люди, как Владимир Кобрин, Александр Зимин и Михаил Гефтер, которого уж никак не упрекнуть в просоветских настроениях. Ни слова┘ Но при почтении автора к эмиграции - как ему удалось не заметить, скажем, Петра Бицилли?

Многому - смиритесь! - суждено остаться за пределами читательского понимания. Ни за что, например, не догадаться, почему в статьях о Г.Ф. Миллере, М.М. Щербатове, А.Л. Шлецере и Н.М. Карамзине указаны архивы, где хранятся материалы заглавных персонажей, а в остальных тридцати шести - нет? Почему в одних списках архивных материалов указаны фонды и даже количество единиц хранения, а другие обходятся без этого? Почему архив А.Шлецера помещен в какое-то вовсе загадочное место: "Библиотека университета Геттингема"? Нет, это не опечатка: где бы архив ни упоминался - всюду в книге его название пишется только так. Путать его местонахождение с городом Геттингеном нет никаких оснований.

С именами и названиями у Дойкова вообще происходит что-то мистическое. Петр Зайончковский под его пером превращается в "Зайоникевского". Якоб Буркхардт - в "Буркгардта". Шеллинг - в "Шелинга". "Жмудь" - в "Жмуть". Убийца Урицкого Леонид Канегисер - в "Кинегисера". Н.И. Кареев - то в "И.И.", то в "Н.Н." Лидер эсеров Виктор Чернов - и вовсе в "Черняева", а "Современные записки", парижский печатный орган русской эмиграции, преображаются в таинственные "Северные записки". Особенно не повезло Николаю Павловичу Анциферову, из которого Дойков включает в свой текст огромные, на полстраницы, на страницу - цитаты. То есть явно - читал. Но почему-то упорно называет Анциферова "Н.А." Один раз - "М.П.".

Римская империя становится "Романской". И.М. Гревс волею автора в 1921 году ухитряется основать заведение под названием "ПЕТЕРБУРГСКИЙ научно-исследовательский институт" (скорее всего это - Исторический научно-исследовательский институт в Петрограде). Кое-что странное делается и с датами: если верить автору, существовало, оказывается, многотомное издание под названием "Великая реформа 17 февраля 1861 года".

Как после этого не поверить, что большевики погубили историческую науку!


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Другие новости

Загрузка...
24smi.org