0
1234

09.02.2006

Синдром Стендаля

Тэги: киселев, италия, россия

Геннадий Киселев – человек, органично совмещающий в себе русского и итальянца. Безукоризненный итальянский язык (в Италии принимают за своего), изысканный русский. Это он перевел на русский Итало Кальвино, Томмазо Ландольфи, Алессандро Барикко и Альдо Нове. Наш разговор с Киселевым – о месте итальянской литературы в России, диалоге наших культур и таинстве перевода.

– Геннадий, насколько велик сегодня в России интерес к итальянской литературе?

– Не думаю, что он велик, а главное – осознан. Скорее можно говорить об интересе к отдельным авторам, разумеется, современным. Вряд ли в России, да и за пределами Италии (а иногда и в ее пределах), хорошо и подробно знают итальянских классиков. Среднестатистические познания не выходят за рамки имен Данте, Петрарки и Боккаччо – «святой троицы» итальянской литературы ХIV–ХV веков. Дальше кто-то из просвещенных назовет Торквато Тассо с его «Освобожденным Иерусалимом», так толком и не переведенного на русский. Другой вспомнит Джакомо Леопарди – итальянского Пушкина и Лермонтова в одном лице. А кто-то назовет Алессандро Мандзони, которого с некоторой натяжкой можно назвать итальянским эпическим Толстым. Интерес обращен не столько к литературе как таковой, сколько к отдельным текстам, которые сегодня живут и побеждают читателя.

– Какие из итальянских текстов, появившихся у нас за последние годы, вы бы выделили?

– Стоит назвать туринского писателя Алессандро Барикко, два романа которого – «Море-океан» и «Шелк» – я перевел. Они стали его достойной визитной карточкой. Но творчество каждого, даже великого, писателя неровно. По ухабистой дороге, устланной его новыми текстами, я не стал идти. Я свернул на проселочную, но не менее манящую дорогу. Тут-то мне и повстречался никому не известный Энрико Морович, удивительный итальянский фантаст-реалист, своего рода Хармс, не только писатель, но и художник, и мне кажется, это мое открытие. На других тропах можно встретить таких изумительных авторов, как Альберто Савинио, Дино Буццати, Итало Кальвино, Альдо Нове.

– Как происходит выбор текстов для перевода?

– Я не знаю ни одного автора в мире, который не испытал бы внутреннюю дрожь от возможности опубликоваться на языке пресловутых уже Толстого, Достоевского и Чехова. Многие из них готовы проявить невиданную щедрость – уступить права бесплатно или по смехотворной цене. Но это меня не особенно интересует. Неизвестно, кто кого выбирает: текст меня или я – текст. В конечном счете, наверное, все-таки я. Но иногда текст обладает такой силой, что его нельзя не выбрать. Так было с никому не известным текстом Альдо Нове «Супервубинда» и романом Алессандро Барикко «Море-океан», который в середине 90-х был никому не ведом. Много раз я листал его, то открывая, то закрывая, пока наконец не набрел на главу о странном профессоре Бартльбуме, курсирующем по бесконечной цепочке безумных городов с австрийскими названиями вместе со шкатулкой красного дерева и письмами к несуществующей любимой┘ Вот за эту главу, над которой я смеялся ровно тем очистительным смехом, которым смеется сам Бартльбум, я и перевел «Море-океан».

– Что требуется для того, чтобы книга вас зацепила, – содержание, язык?

– Содержание по большому счету не имеет значения. Вы сейчас можете передать содержание, скажем, «Бесов» или «Мелкого беса»? Что же говорить о «Шелке» Барикко? Тут срабатывают какие-то другие системы. Требуется эстетический сигнал, убедительный настолько, чтобы подвигнуть тебя на перевод. Иногда такой сигнал исходит уже из первой фразы, первого абзаца. Доделать все остальное – дело техники. Это можно назвать счастливым случаем, когда текст решает за тебя, вступать с ним в отношения или нет. В случае с «Шелком», мне кажется, стоит говорить о некой общей тональности этой вещи, которая по итальянским меркам считается романом, а по русским не тянет и на повесть. И вот короткая, как пуля, книга неожиданным и загадочным образом сразу вошла в меня. И все первоначальные сомнения исчезли. Вдруг получилось по-русски. А в случае со знаменитым романом Итало Кальвино «Если однажды зимней ночью путник», наоборот, я испытывал сто тысяч сомнений, прежде чем взяться за текст, сомнений в своих силах: смогу ли справиться с ним, соответствую ли ему. Тем не менее взялся – с дрожью и неуверенностью, с предвкушением возможного удовольствия. И почувствовал, что получается.

– Как вы решились приступить к внешне неприступной «Супервубинде» Альдо Нове?

– Это совершенно новый стилистический регистр, который по-русски, на мой взгляд, во всяком случае в переводной литературе, не брал почти никто. И попытка найти возможности в русском для передачи этой немыслимой и гремучей смеси из рекламных примочек, эстрадных приколов, эротических пенок, телевизионного стёба, уличной фени и прочего недоязыка (не слов, а подсловья, сказал бы Алексей Ремизов) – привлекает необыкновенно. В каком-то смысле я шел по этому тексту, как по целине. Хотя, конечно, были тексты-предшественники – того же Сорокина, Ерофеева («Москва-Петушки»). Справиться с таким вызовом и достойно ответить ему и было сверхзадачей. Но многое делается по наитию. Наитие – вообще, на мой взгляд, одно из основных условий художественных переводов. Ведь перевод – это знание одного языка плюс знание второго плюс нечто. И под это «нечто» можно благополучно подверстать везение, случайность, наитие. В этом «нечто» все и заключается. Если оно волшебным образом или по какому-то удачному стечению обстоятельств состоялось – значит, состоялся текст. Если нет – значит, текст получается или ровным, или унылым, или провальным.

– Бывали такие случаи?

– Разве что в устном переводе – он еще более непредсказуем, чем письменный. Как-то я переводил итальянского посла, который посреди такого культурного разговора о поэзии вдруг перешел на гастрономию, упомянув о знаменитых пьемонтских трюфелях. Трюфель по-итальянски «tartufo», но в тот момент это скользкое, как соленый груздь, словцо куда-то запропастилось. Слава богу, публика в зале оказалась сведущей, и мне шепнули подсказку. Никто не гарантирован от падений. Срываются почти все. Сила падения пропорциональна заданной высоте: чем «выше» текст, за который берешься, тем больнее можно разбиться, сорвавшись с этой вершины.

– Находясь в чужом тексте, вы присваиваете его себе?

– Конечно, он становится моим – я присваиваю его себе невольно. Невозможно не вторгнуться на территорию автора. Сам перевод подразумевает, по крайней мере, временное заселение.

– До каких пределов можно вторгаться в текст?

– Об этом не мне судить. Для меня это всегда достаточно интуитивно. В каком-то смысле я даже не очень понимаю, что делаю. Только по прошествии времени – и в этом, между прочим, техника перевода – тебе удается взглянуть на собственный текст чужими глазами. Это прежде всего твой собственный взгляд, потому что, уловив какую-то ноту с самого начала, потом ты все-таки выдерживаешь текст, вычищаешь его. Но это вычищение, это последнее «чуть-чуть», на котором все и строится, удается сделать только спустя месяц, два, три, и чем больше этих месяцев, тем лучше. Хотя и здесь должен быть предел. Когда ты видишь, наконец, текст беспристрастно, немного со стороны, ты можешь отказаться от «гениальных» находок, которые посетили тебя в три часа ночи, когда ты, наконец, увидел нечто, что ускользало не только от тебя, но и от самого автора, как тебе мерещилось. И ты отказываешься от этого не то что без сожаления, а даже с неземной легкостью. Вот тогда текст начинает существовать. И, разумеется, это уже текст, поделенный между автором и тобою.

– Можно сказать, что вы становитесь соавтором?

– Думаю, каждый переводчик, если это действительно художественная, ручная работа, должен быть соавтором. Иначе нужно говорить об успехе всей этой «великолепной» затеи с автоматизированным переводом, которая до сих пор существует на каких-то сайтах, когда профильный, специальный текст можно поместить в программу машинного перевода и получить некий полуфабрикат.

– Каково отношение наших издателей к итальянской литературе? Судя по всему, они не в последнюю очередь доверяют и вашему выбору?

– Кажется, доверяют. Но издатели, увы, не меценаты и вынуждены в ущерб своему вкусу печатать хорошо продающуюся безвкусицу. Когда еще не было ни слуха, ни духа о том же Барикко, мне пришлось импровизировать в редакции «Иностранной литературы», пересказывая содержание «Шелка». Потому что отношение было подозрительное. И я предпринял демарш, чтобы развести «Шелк» и «Море-океан» по разным книгам. Опубликовать короткий текст «Шелка» в отдельной книге на толстой бумаге, чтобы она создавала иллюзию объемного издания, для издательства было немыслимо. И все же издателя удалось убедить.

– Чем еще вы увлечены сейчас?

– Главным своим делом я занимаюсь уже несколько лет: это медленная и благостно бесконечная работа над итальянско-русским фразеологическим словарем, собираемым по сусекам языка моим учителем и соавтором Альдо Канестри. Впервые в жизни чувствую себя в такой соприродной стихии – стихии языка, – где нет ни конца, ни края и невозможно дотронуться до дна. Превращаешься в некое млекопитающее, вполне доисторическое, которое равно дышит воздухом земли и воображаемым воздухом языка, метафизического пространства. Тут и полная бесконечность, и часто беспомощность в определении русского соответствия итальянской идиоме, иногда несуществующего соответствия, которое нужно выдумывать заново. Но часто эта беспомощность оборачивается, может быть, временной, а может быть, окончательной и бесповоротной победой – находкой, которой можно гордиться, хотя бы на время, пока она тебя не разочаровала, – образчиком собственного перевода.

– Когда и как Италия появилась в вашей жизни?

– Это мистическая история. В детстве, когда мы жили на Пресне, наша чудесная соседка любила меня как собственного сына. И по вечерам часто зазывала к себе. Одна из моих первых более или менее осмысленных книг – найденные у нее «Сказки об Италии» Горького. Эта странная книга, полагаю, нелепая сейчас, каким-то образом вдруг осталась во мне. А потом был провал при поступлении на истфак Московского университета, хотя я обладал железной памятью и помнил все исторические события с точностью до 20 минут. С этой железной памятью я и загремел в армию, и не куда-нибудь, а в Группу советских войск в Германии. Оттуда я вернулся, как айтматовский герой, в абсолютно обновленном состоянии. И в этом состоянии магическим образом поступил в иняз, куда в те времена (1975 год) поступить было даже теоретически затруднительно. Тем не менее поступил без репетиторов и внешней поддержки – видимо, благодаря какой-то неожиданной, невидимой помощи, которая положила меня одним из студентов итальянской группы. В этом было некое скрытое продолжение этих самых «Сказок об Италии». И начался счастливейший отрезок в моей жизни, когда, скинув кирзовые сапоги, я примерил котурны иностранных языков. Но настоящее родство с итальянским наступило много позже.

– Что сегодня значит для вас Италия?

– Для меня это смутный прообраз города солнца, города будущего, стилистическая и синтаксическая утопия, которую я интуитивно создаю по-русски, насколько это в моих силах. Я имею в виду и Италию, и общекультурное пространство, которое, безусловно, невозможно без итальянского гения. Сознательно стараюсь не сталкиваться с настоящей, современной Италией – или Россией. Предпочитаю некую идеальную конструкцию, которая возможна пока, к сожалению, только в форме текста. Того самого, который я нахожу в итальянском и преобразую в русский.

– Выходит, вы следуете за теми, кто создавал в России миф об Италии, – за Муратовым, Зайцевым, Осоргиным?

– Это мифология, безусловно. Можно перечислить и других почитателей этой невероятной земли. Рим, о котором пишет Гоголь, – разве настоящий Рим того времени? Скорее, воображаемое пространство, навеянное русскому литератору, равно как всякому другому литератору – Гете или Стендалю, зашатавшемуся по выходе из церкви Санта Кроче. Синдром Стендаля – это невыносимость красоты, которую он ощутил на себе в полной мере, выйдя из церкви, где лежит не только Макиавелли, но и Галилей.

– Михаил Осоргин объяснял притяжение русской души к итальянской тем, что в Италии ощущение счастья берет верх над несчастьем┘

– Может, этот вывод связан с личными переживаниями Осоргина. Может, он слегка преувеличен. Но ощущение внутренней гармонии и того, что принято называть по-русски банальным согласием с самим собою, наступает моментально, если ты открыт для него, как только ты ступаешь на эту землю и вдыхаешь первый глоток итальянского воздуха. «Скоро уж, скоро она», – писал Гоголь на подъезде к Италии, испытывая вполне гоголевское «играние в груди». Он жаждал этого глотка как некоего спасительного мгновения, которое вдруг даст ему нечувствительно то, о чем он давно мечтал. Мне кажется, желательно покопаться в текстах Гоголя об Италии, где, может быть, он наконец-то проговорится о том, что же такое происходило с ним, что позволило этому великому мистику написать «Мертвые души» именно там.

– Чем объяснить это притяжение русской и итальянской душ?

– Итальянцы говорят простую вещь: у русских и итальянцев разные достоинства, но одни и те же недостатки. Однако далеко не всех русских тянет к Италии. Многие противятся ей, потому что русская культура за последние 200 лет – то есть время своего осознанного развития – ориентировалась, скорее, на Францию или Англию. Хотя меня это сопротивление немного удивляет: что может быть гуманнее, яснее и доступнее языка, искусства, кухни Италии? Может быть, русских как раз и смущает то, что все так просто? Мы не понимаем того, что простота и венчает как раз некую сумму сложностей. Чтобы дойти до этого, нужно преодолеть сложности в себе. Чего, собственно говоря, и достигла Италия: страна, породившая общеизвестных гениев – от Данте до Леонардо, от Петрарки до Верди, – вдруг пришла к парадоксальному выводу о том, что сложное – просто. Только простое решение, к сожалению, не так легко найти. В том числе и в самой Италии. Иначе ее территория и вовсе превратилась бы в земной рай.

 

Из досье «НГ-Eх Libris»

Геннадий Киселев родился в Москве в 1955 г. Окончил Институт иностранных языков имени Мориса Тореза. Переводчик с итальянского, преподаватель, автор словарей и учебных пособий. Составитель антологий итальянской прозы ХХ века. В его переводах выходили произведения Д. Буццати, А. Моравиа, И. Кальвино, А. Пикколомини, А. Барикко, М. Бонтемпелли, Т. Ландольфи, А. Савинио, А. Нове, У. Эко и др. Лауреат Диплома жюри независимых критиков «зоИЛ» (2002), лауреат Государственной премии Министерства культуры Италии за перевод (2005), кавалер итальянского Ордена за заслуги перед Республикой (2005).


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Россия может начать вести расчеты с Ираном в национальных валютах - Новак

Россия может начать вести расчеты с Ираном в национальных валютах - Новак

  

0
448
США берут Европу в заложники

США берут Европу в заложники

Владимир Иванов

Чем ответит Москва на ликвидацию Договора о РСМД

0
2469
Открытие мемориальной доски Леониду Васильевичу Смирнову

Открытие мемориальной доски Леониду Васильевичу Смирнову

Ирина Дронина

НПО «Высокоточные комплексы» Госкорпорации «Ростех» отдало почести первому директору АО «ЦНИИ автоматики и гидравлики»

0
1266
Горькие плоды независимости придатка НАТО

Горькие плоды независимости придатка НАТО

Владимир Винокуров

Латвия остается одним из активных игроков на антироссийском фронте Европы

0
2694

Другие новости

Загрузка...
24smi.org