0
23589
Газета Печатная версия

14.05.2015 00:01:00

Роман «об этом»

Загаженная клетка и красота аномальности

Тэги: проза, роман, марсель пруст, томас манн, гашек, чапек, сталин, рефлексия, физиология, психология


проза, роман, марсель пруст, томас манн, гашек, чапек, сталин, рефлексия, физиология, психология

Не испачкать лицо салом детского бутерброда во время подглядывания за девчонками. Зинаида Серебрякова. Спящая натурщица. 1941. Киевский национальный музей русского искусства

В самом начале этой необычной книги воспоминаний автор отнекивается от каких-либо намеков на ее правдивость, сообщая, что он просто написал роман. Причем от лица нескольких героев-повествователей. По большому счету их целых два – несчастный гей, оставленный любовником по ту (социалистическую) сторону Берлинской стены, и венгерский юноша-подросток в пубертатный период своего «лунного» созревания накануне прихода к нему в гости советских танков.

Сюжет в такого рода книгах, как правило, вялотекущий, здесь главное – размышления, рефлексии, физиология и психология любого из бытовых действий (благодаря которым автора «Книги воспоминаний» называют «современным Прустом») – от попытки группового изнасилования до невинного созерцания облаков над дорогой. Причем упомянутых (важных) событий из жизни отдыхающих на социалистическом берегу аборигенов – танков на улицах, перехода границы задом наперед обутым в коровьи копыта – вы в «Книге воспоминаний» Петера Надаша особо не увидите (то есть в нужном по крайней мере для авторской истории количестве).

Вспоминается в романе другое, пускай даже чужое, как история жизни дедушки уехавшего любовника, но все равно личное, а не общественно-политическое и уж тем более не социально значимое. «Я не верю, что, кроме личных событий и личных взаимоотношений, может существовать что-то более важное», – сообщает автор, который, стоит отметить, все-таки диссидент по жизни, и придраться, в общем-то, не к чему. Это ведь его клетка, как говорил герой рассказа Пелевина, и кому какое дело, насколько она загажена, то есть, пардон, заполнена воспоминаниями.

Наверное, это идеальный роман по своей структуре и технике общения с историей литературы, поскольку на ум сразу приходят Томас Манн, Марсель Пруст и Роберт Музиль. И не уходят оттуда до конца сеанса. Но с точки зрения не академического общения, а обычной дружбы с читателем, которому желательно бы еще и наслаждение не только от текста, но и от сюжета получить, все гораздо сложнее.

книга
Петер Надаш.
Книга воспоминаний /
Пер. с венгерского
В. Середы.
– Kolonna Publications;
Митин журнал, 2014.
– 778 с.

Сюжет в книге Надаша как бы есть, и во всех новеллах, из которых складывается роман, это путешествие во времени обездоленной души в разных социальных телах. Но «загажен» этот самый сюжет чудесными описаниями природы, интерьеров и механизмов, благодаря которым можно не испачкать лицо салом детского бутерброда во время подглядывания за девчонками – да, «загажен» он настолько, что продраться сквозь заросли метафор и сравнений порой довольно сложно. «Красота моей аномальности» – так называется первая новелла этого дивного сочинения, и, кажется, этим все сказано в жанрово-стилистическом смысле.

И вот говорят, мол, Марсель Пруст и даже Томас Манн, на которых, как отмечалось ранее, похож автор «Книги воспоминаний», – явные предтечи всей этой стилистической вакханалии. Но именно в те моменты, когда ни тот, ни другой, а всего лишь банальный Эмир Кустурица – это и есть венгерский писатель Петер Надаш. Потому что национальная специфика у настоящих писателей все равно обязательно пробивается сквозь толстый-претолстый флер историко-литературной эпохи. Как у Гашека, как у Чапека, как у Бруно Шульца наконец. Потому что даже день смерти Сталина описан у Надаша из глубин скоморошьей памяти, карнавала и прочего телесного низа, чем, собственно, и был всегда примечателен эпический кинематограф у братьев-славян: «Когда я искал в платяном шкафу какой-нибудь кусок черной материи, чтобы на следующий день подобающим образом украсить ею школьную стенгазету, и единственной подходящей для этих целей вещью оказалась старая шелковая ночная рубашка моей бабушки, которую я разрезал, спорол кружева и бретельки; наблюдая за этими манипуляциями, дед заметил: «Замечательная идея, внучок, а еще лучше было бы отнести заодно и трусики!»

Взрослая жизнь героя не лучше. В последующих главах-новеллах физиология крепчает, и любовь здесь – не рассматривание девочек из убежища в кустах, а нечто более осязаемое, как у того же Пруста, то есть, пардон, Надаша: «Покрытая испариной кожа, жирные выделения в порах, пот, осевший на волосах, взопрелость подмышек и сгибов суставов, запах автомобилей, контор, ресторанов, целого города в спутанных прядях влажных его волос, морская солоноватость не имеющей запаха спермы, табачная горечь в сладкой слюне с примесью разлагающихся в теплой пещере рта остатков еды, кожура, ошметки в потраченных кариесом зубах, зубная паста, запах перегоревшего алкоголя из глубины желудка, остывающий жар забывшегося одиноким сном тела и внезапный холодный пот беспорядочных сновидений, прохладное пробуждение, освежающая вода, мыло, ментоловый крем для бритья и минувший день, застывший в висящей на спинке стула вчерашней рубашке».

А все потому, что в детстве таким мальчикам сложно бывает не только с девочками. Им легче, как в романе у Надаша, папку за член схватить, когда тот спит, и тот ничего не скажет. А девочки скажут, причем знаете как? Кажется, одна сплошная стена стоит между миром и рассказчиком, и он еще пытается убедить нас, что детство у него – не детство-детство-будь-ты-проклято, а образец идеального романа. Ну, а разве не так? То прислуга без стука входит в комнату, когда герой себе в штаны лезет, наблюдая в окно за прохожими, то мастурбирующие сверстники всякие сладкие мерзости предлагают.

Спасают, как известно, вышеупомянутые описания природы, которыми Надаш, приучив читателя к пряному модерну подросткового порно, уже не особо привлекает. Зная это, он переходит к психологии тела, физиологии морали и стыдной красоте революционного мужеложства. И все это опять-таки сквозь патину неувядающей рефлексии в описаниях внутреннего мира героев.

И знаете, в чем заключается опасность такого погружения в себя и манкирование обязанностями простого рассказчика? Вот все, скажем, у Надаша обиняками и полунамеками, словно у Николая Кононова или Александра Ильянена, подвизающихся на ниве нежной гей-прозы. А для чего, спрашивается? Ведь когда сам же автор захочет прочитать свои шифры, то случается буквально следующее. «Я полагал, что когда с должной осмотрительностью накоплю достаточное количество своих зашифрованных впечатлений, то хранящимся у меня ключом в любой момент смогу открыть замок, но, как и следовало ожидать, замок этот оказался столь совершенным, что когда наконец пришло время, моя дрожащая от волнения рука не нашла даже замочную скважину», – печалится рассказчик. Дескать, «так все и осталось навеки загадкой, моей личной тайной, но нет, я отнюдь не жалею об этом!».

Стоило ли в таком случае жалеть «об этом» читателю? 


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


Посольство РФ в Молдавии внимательно отслеживает динамику политического процесса в республике

Посольство РФ в Молдавии внимательно отслеживает динамику политического процесса в республике

0
295
Рост ВВП в третьем квартале 2019 года ускорился до 1,7% в годовом сравнении

Рост ВВП в третьем квартале 2019 года ускорился до 1,7% в годовом сравнении

0
361
Фигурант "московского дела" Мартинцов останется под стражей по решению Мосгорсуда

Фигурант "московского дела" Мартинцов останется под стражей по решению Мосгорсуда

0
350
Европа идет на обострение c Россией

Европа идет на обострение c Россией

Виктория Панфилова

Ашхабад и Брюссель разрабатывают "дорожную карту" энергетического сотрудничества

0
2462

Другие новости

Загрузка...
24smi.org