0
3023
Газета Печатная версия

29.06.2017 00:01:00

На краешке письменного стола

Наталья Иванова о некупеческой словесности и литературе, делающей мостик, как молодая Ахматова

Тэги: facebook, журналы, мемуары, записки, рецензии, воспоминания, дневники, сериалы, юрий трифонов, константин симонов, фадеев, валентин катаев, михаил зощенко, михаил булгаков, юрий олеша, мгу, владислав ходасевич, чистополь, воронеж, ахматова, фатализм

Наталья Борисовна Иванова – литературовед, доктор филологических наук, профессор кафедры теории литературы филфака МГУ, заместитель главного редактора журнала "Знамя". Окончила филологический факультет МГУ им. Ломоносова. Работала в издательстве "Современник", ныне – в журнале "Знамя". Автор свыше 500 работ по русской литературе – статей о творчестве Фазиля Искандера, Юрия Трифонова, Бориса Пастернака, книг "Гибель богов", (1989), "Освобождение от страха" (1990), "Воскрешение нужных вещей" (1991), "Ностальящее. Собрание наблюдений" (2002), "Скрытый сюжет. Русская литература на переходе через век" (2003), "Феникс поет перед солнцем" (2015), "Такова литературная жизнь. Роман-комментарий с ненаучными приложениями" (2017). Академик-учредитель и президент (1999–2001) Академии русской современной словесности. Инициатор учреждения и координатор премии И.П. Белкина. Лауреат премии "Бродский на Искье" 2016 года.

Увлекательные раскопки, литературная археология.	Джузеппе Арчимбольдо. Библиотекарь. 1566. Замок Скоклостер, Уппланд, Швеция
Увлекательные раскопки, литературная археология. Джузеппе Арчимбольдо. Библиотекарь. 1566. Замок Скоклостер, Уппланд, Швеция

Недавно вышла мемуарная книга Натальи Ивановой «Такова литературная жизнь». О замысле книги, ее сюжете, о возможности утраты литературной жизни с Натальей ИВАНОВОЙ побеседовал Борис КУТЕНКОВ.


– Наталья Борисовна, как вы признавались, мотивацией для появления вашей книги был «Фейсбучный роман» Сергея Чупринина, после которого он посоветовал вам писать мемуары. В чем вы видите принципиальные отличия ваших мемуаров от чупрининских? Является ли общим для обеих книг сюжет утраченного литературоцентризма?

– Как известно, процитирую Леонида Зорина, «книги инспирируют». Тем более опыт спарринг-партнера.

Моя книга – не мемуары. Это «случаи» из литературной (и нелитературной) жизни, вернее, мои впечатления о них – ничем не стесненное движение, предчувствие мысли, новеллы, которые соединяются прихотливо, чаще всего вольно, иногда ассоциативно, зафиксированное душевное состояние – и уж никак не «фейсбучно», не по логике контактов с «френдами» и отзывов на «коммент» или «лайк». Здесь нет хронологической последовательности, а если есть, то она тоже не обязательна. И логические продолжения-совпадения, по принципу смысловой рифмы, случайны.

Принцип – колода карт, ее можно как угодно тасовать, но она едина. Принцип – сериал, но серии можно переставлять практически в любом порядке – и всякий раз между ними могут неожиданно для меня самой возникнуть новые связи. Это  фрагменты, мозаика, вспышки ситуаций, эмоций и отношений. Формат текста – не Facebook, в котором  я присутствую постоянно, но пишу иначе. Краткость отдельных главок, ирония и самоирония, псевдоностальгия, новеллизация, внутренняя завершенность каждого сюжета – все это было опробовано мною в книге 2003 года «Ностальящее» (там эта часть называется «И так далее», кое-что оттуда я перенесла в новую книгу).

Конечно, этот жанр из наследия ВРЛ, великой русской литературы, в которой он присутствует постоянно, – записки, от «Table talk» и «Окаянных дней» до «Опавших листьев» и «Голоса из хора», намеренно вызываю очень разные тени. Еще хочу вспомнить «Сорок семь ночей» и «Гиппоцентавр. Опыты чтения и письма» Гедройца (Самуил Лурье). И все это жанровое наследие, повторяю, из совершенно разных литературных углов отечественной литературной традиции, и не будем делать самодовольный вид, что мы изобрели этот жанр. Facebook – всего лишь носитель.

Что касается плача по утрате литературоцентризма – это не мой сюжет, мой сюжет – сопротивление утратам.

– А вообще, какое место ныне занимают воспоминания, мемуары, дневники на полке современной словесности?

– Воспоминания – хлеб словесности. Или  сама словесность.

Все зависит от выделки.

– Книга, в моем представлении, делится на три довольно различные части. Дневниковые воспоминания о советской литературной жизни, затем подробности позднесоветского времени, выдержанные в стилистике скорее «обзоров за год», а третья часть заметно отличается от двух предыдущих – книжные рецензии из рубрики «Гутенберг», ведомой вами в «Знамени»… Не боитесь ощущения «композиционного разброса»?

– В книге присутствует не только подсоветский, но в большом объеме постсоветский литературный мир, литературная жизнь именно что в  90-е. Как их не называют, для меня это были годы стремительной, захватывающей смены литературных пейзажей и «режимов», в которых я принимала самое непосредственное участие. Первая часть – это скорее всего литературное прошлое, непрошедшее настоящее, вторая – 90-е. Последняя – литературные признаки и знаки нового тысячелетия в моем отражении.

– И все-таки как вы оцениваете композиционную цельность книги? Что скрепляет эти части в единый метатекст (или метажанр, пользуясь вашим определением из «Десяти тезисов о журнальном деле»)?

– В единый метатекст части объединяет моя литературная личность. Я сценарист, режиссер и монтажер этого метатекста, говоря киноязыком. И в главной роли тоже я, а не другие писатели, как было у меня во всех других книгах, начиная с «Прозы Юрия Трифонова», «Смеха против страха», книгах о Пастернаке и вплоть до «Феникса, который поет перед солнцем», где герои и персонажи – Симонов, Фадеев, Катаев, Зощенко, Булгаков, Олеша, Замятин… только не я.

– Читая ваши воспоминания в духе «годовых обзоров» с подробной детализацией, я не мог справиться с ощущением, что вами переделывались статьи, написанные в тот период… Это не так? А вообще вы реконструировали литературную жизнь больше по личным воспоминаниям? Часто ли обращались к архивному контексту?

– «Взгляд сверху» на 90-е я начала складывать через дистанцию в десятилетие. Мне помогали подшивки литературных журналов – ведь никакого журнального зала еще не было. Это были увлекательные раскопки, «ближняя» литературная археология. Давнее всегда помнится лучше, а вблизи (скажем, удалено только лет на десять) быстро теряются детали и выцветают подробности.

– Редактор толстого журнала скован требованиями этики, многие участники ваших воспоминаний живы… О многом ли умолчали?

– Мемуары – впереди, если будем живы. Да, кстати, и мой «Гутенберг» –  это не книжные рецензии, а те же впечатления, только от книг как «случаев» из современной литературной жизни. Книги – такие же предметы интерьера, внутреннего и внешнего, где обитает моя литературная личность. И реальная тоже. Несколько лет тому назад у меня сгорела дача – вместе с библиотекой в несколько тысяч томов. Она горела солнечным летним днем, на моих глазах – я стояла за забором, пожарники к дому не пускали. Горела факелом. И я неожиданно для такой ситуации подумала: это кремация, книги уходят к небу, и после смерти «там» меня будет ждать моя библиотека.

– Сергей Чупринин писал свои новеллы в сети Facebook, ориентируясь на читательские «комменты» и, по сути, придумав новый жанр, возникающий в диалоге с аудиторией… Как писали свои воспоминания вы? Много было заготовок или больше спонтанности?

– Писала спонтанно. И располагала спонтанно. Было искушение потом выстроить – и редактор предлагала еще в журнальной публикации, но я удержалась. Чем случайней… У меня не было ориентации на комменты, я им не очень-то доверяю и редко вступаю в диалог на своей страничке в Facebook… Скажу так: будете смеяться, но Facebook не место для дискуссий. Я писала свою «некритику» (не воспоминания) на краешке письменного стола с «лит-крит-работами». Это была свобода, счастье свободы, никаких ограничений – ряд соображений, который в любой момент могу развернуть.

– Молодым не слишком интересны позднесоветские реалии, представители же одного с вами поколения способны «восстановить контекст» без вас и уже не так нуждаются в подробностях… Я не прав? Какой аудитории в первую очередь адресована ваша книга?

– Я веду спецкурс и спецсеминар по критике на филфаке МГУ и вижу, насколько студентам и магистрантам интересен как раз контекст 60–90-х, в котором «их не стояло», так что позвольте на это утверждение решительно возразить. Аудиторию книга выбирает сама, мое дело – записать, дать свою версию литературной реальности в контексте непрошедшего. Рядом с моей критикой.

– Ваши рецензии в рубрике «Гутенберг» занимают промежуточное место между короткими рецензиями, ориентированными «на продажу», и аналитическими статьями… А насколько развит сейчас такой жанр «читательских впечатлений», написанных профессионалом и аналитически обоснованных?

– Мои «нерецензии» занимают место, на которое я их поставила. Ваше определение роднит их с идеями Лидии Яковлевны Гинзбург о «промежуточных жанрах» и их роли в словесности. Вслед за незабвенным Гедройцем – Самуилом Лурье я не ориентирую читателя на продажи книг, о которых пишу. Чаще всего это не мейнстримная проза, сборники стихов, non-fiction; мое внимание обращено к тому, «как сделана шинель», то есть с помощью каких приемов, в том числе издательских, придумана и «сшита» та или иная книга. Например, известный литератор отбирает стихи и прозу классика, скажем, Сергей Гандлевский выбирает «своего» Ходасевича. Мне нравится отметить книги из провинции, не попадающие или редко попадающие под прожектор, – например, из Чистополя, из Воронежа. Меня волнует: есть ли жизнь за литературным МКАДом, то бишь за пределами (загонами) литературных премий. А она есть, что, надеюсь, я и доказываю.

Жанры, в которых я работаю и как критик, и как «некритик» – не коммерческие по определению. Ну что же делать, если так вышло – не могу исправиться, смиренно принимаю обстоятельства литературного существования. Продолжаю аристократическую линию нашей словесности. Не купеческую. И тем более не приказчицкую. Товар перед покупателем по прилавку не раскидываю. Я никого не осуждаю, упаси бог, я ведь и покупатель тоже.

Взгляд на книгу – это моя интерпретация. И то, что увиделось за книгой. Главное – свобода высказывания, моего самовыражения на полях той ли, иной книги, фильма, спектакля. Ролевой моделью для меня остается «Мой временник» Бориса Эйхенбаума – полижанровый эксперимент, сочинение, объединенное личностью автора.

– Чего больше было при взгляде на уже написанную книгу – сожаления об утраченном, фаталистического смирения перед новым, попытки сравнения? Выдерживает ли ее, эту попытку, «новая» литературная жизнь?

– Ни сожаления, ни смирения, ни сравнения: литературная жизнь развивается, это организм; иногда, как всякий организм, болеет; жаль будет, если она исчезнет.

– Вы действительно думаете, что такое может произойти?..

– Но она не исчезнет. Потому что гибка, как молодая Ахматова, способна сделать мостик, прирастает постоянно новыми авторами и текстами, принимает разные формы, меняется. Но надо эту жизнь постоянно поддерживать. Чем я в меру сил и занимаюсь. В доме должно быть чисто, тепло и пахнуть хорошим кофе.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Киев взял курс на контрпропаганду

Киев взял курс на контрпропаганду

Татьяна Ивженко

В Украине собираются окончательно заблокировать информацию из России

0
1656
Черт советской литературы

Черт советской литературы

Геннадий Евграфов

Негнущийся Замятин, неюркий Мандельштам, Сталин, Горький и другие

0
2160
Великая русская цветная революция

Великая русская цветная революция

Андрей Морозов

Из всех оттенков спектра для нас важнейшим является красный

0
487
В кинотеатре "Октябрь" состоялась презентация нового сериала  НТВ - экранизации романа "Хождение по мукам"

В кинотеатре "Октябрь" состоялась презентация нового сериала  НТВ - экранизации романа "Хождение по мукам"

Вера Цветкова

0
1319

Другие новости

Загрузка...
24smi.org