0
2484
Газета Печатная версия

16.11.2017 00:01:00

Плевать на деньги и понты

Плотный настой высоких и низких истин вперемешку

Тэги: поэзия, юмор, эмиграция, перестройка, оттепель, твардовский, распад ссср, больница


42-15-11.jpg
Евгений Степанов. Империи. – М.: Издательство Евгения Степанова, 2017. – 248 с.

Очередной итог подведен: поэт издает собрание своих стихотворений, среди которых немало написанных с 2015 по 2017 год.

Примкнув еще в ранних 1980-х годах к кругу советских поставангардистов (Айги, Бирюков, Кедров, Кацюба и т.п.), молодой человек не растворился в подражательно-формальных техниках, а избрал комбинаторный путь сочетания традиции и авангарда, чувствуя, видимо, их взаимную неполноту. Степанов опирается на крепкую, твардовскую по закваске силлаботонику и видит в ней основную точку своего приложения.

Не улетай, не улетай,

Ты не обуза.

Чай, не загонят за Можай

Можайск и Руза.


Умрешь – опять сюда придешь,

В поля-чащобы,

И счастье вырастишь, 

как рожь.

Еще бы.

Блоковский перифраз у Степанова не случаен уже потому, что к Отечеству своему он развернут всем своим бытием, и до сегодняшнего и тоже блоковского «сада-монастыря» (загородной дачи): почвенничество неизбежно.

…Поколению родившихся в 1960-е огромный урон нанесла не столько даже перестройка-гласность, сколько якобы открывшиеся вслед за ними небывалые возможности ельцинской «свободы». Самые отчаянные бойкие юноши, которым было тесно в «прямоугольнике державы», бросились в мир – в Европу, за океан, испытав на своей шкуре тот самый «культурный шок» от распахнувшейся им эклектики стилей.

Степанов оказывается в эмиграции, которая, по сути, эмиграцией уже не была: если гражданство оставалось в неприкосновенности, можно было в любой момент вернуться в разоренную и распавшуюся страну. Но годы учебы и годы странствий сыграли с его стилем шутку: к лицу лирического героя приросла маска клюквенно-пародийного резателя правды-матки, выкрикивающего миру смятенные истины:

это родина род и отродье

и родной до беспамятства сброд

черных речек разлив половодье

черных речек, не пройденных 

вброд.

– здесь видно, как умеет заговариваться и волхвовать человек, регулярно, «на постоянной основе» запрещающий себе использование высокого штиля, отказывающий себе в голосе, который ему свойствен именно что от рода, – горьком, обвиняющем, не скатывающемся в истерический фальцет. Лишь изредка слышится, как трескается и разваливается маска и раздается из-под нее голос иных обертонов.

В подавляющем большинстве степановские стихи – довольно плотный настой высоких и низких истин вперемешку, обрамленный простыми, хоть и изобретательными рифмами, не чурающимися просторечия. Разглядеть высокий трагизм в «Империях» порой сложно: лирический герой словно сошел с последних, «юмористических», страниц советских литературных журналов. Он, не забывая комически сокрушаться о себе, бесконечно подтрунивает над собой и если изливается, то на грани «детской» поэзии.

Для безусловной классики у поэзии сатирического запала вечно не хватает отстраненности и даже холодности к бытию, интонации не коммунальной и площадной «любви-ненависти», но хотя бы приблизительного субъектного равенства человека и мира. Как избыть в себе стихи «человека толпы», никогда не являвшегося самим собой, никогда не знавшего, как ее покинуть, толпу? Да и есть ли предел у толпы, чтобы к нему устремиться? Постсоветская рутина москвича, «крутящегося ради денег», безотрадна и пуста, и сами стихотворения такого «живчика» часто выглядят беглыми заметками на полях, нежели наследием, оставляемым потомкам:

будильник – злее, чем угро –

кусок бекона

вонючий свальный грех метро

контора зона

Однако за строками неопровержимо стоят горькие истины. Если вслушаться, за обилием цветаевских тире и восклицаниями, коротким дыханием, хозяйственно-дневниковыми охами-вздохами изнывающего в пробочной пассажирской давке проступает ужас барачного мальчика перед страной, готовой пожрать его:

эти вечные страхи

точно красный террор

каждый день как на плахе

ждешь и ждешь приговор

– такое самоощущение обращается в мандельштамовскую манию преследования почти незамедлительно:

Власть это пасть оскал 

чекиста

– и т.п., но природа подобного испуга (физическая и моральная опустошенность дрязгами жалкой литераторской среды) ясна, но если она побуждает вписывать себя в экзистенциальную драму, то слава ей, поскольку именно так и меняется и масштаб видения сегодняшней российской трагедии:

бежать – отсюда – от себя

себя – сегодняшнего – даже

вчерашнего

бежать

тогда – и смерть

сейчас – и – смерть

смерть – это жизнь

здесь – так

– наиболее значимо в этом взбаламученном эскапизме – «здесь», символ Родины. Травма героя, его щенячья «радость выжившего» и пичужий страх неминуемых бедствий – из юности. Сила репрессивного аппарата, государственных карательных институций воплотилась в давнем деянии, когда за написание палиндромных и заумных текстов поэт оказывается в областной психиатрической больнице:

Решетки на оконной раме

И – сквозь решетки – чуткий 

луч

Он, исследователь «луговой латыни, потомок травы и ольхи», с непередаваемым ужасом видит войну как потоп, изничтожающий смыслы, и отвергает ее. Да, он солдат, но иных – не галицийских – кровавых полей. Верный мистическим откровениям вековой давности, провидит о Родине так:

Не знаю – может быть, 

и голь мы,

Потертые у нас порты.

Быть русским – значит 

с колокольни

Плевать на деньги и понты.


Быть русским – делать то, 

что можем,

Пахать, творить, молиться, 

петь,

И быть счастливым в храме 

Божьем,

А вне – терпеть.

Может быть, именно так происходит внутренне непреклонное отречение от золотого тельца, вскормившего эпоху, возвращение к заветам пращуров, ждущим каждого покинувшего Отчизну блудного сына? Может, так улучается сквозь решетки «обстоятельств непреодолимой силы» – луч Истины, «человечества-Христа», попавшего в плен греха? Возможно.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Булыжник просвещения

Булыжник просвещения

Алиса Ганиева

Елена Семенова

Памятник Лотману из труб, кожаный бомбер Аксенова и прочие прелести сентябрьских литературных фестивалей

0
650
Литературная жизнь

Литературная жизнь

НГ-EL

0
72
Верлибры рабочего класса

Верлибры рабочего класса

Андрей Мирошкин

В московской галерее вспоминают многогранного Алексея Гастева

0
49
Существо из другого мира

Существо из другого мира

Мари Литова

Алина Витухновская представила «Записки материалиста»

0
351

Другие новости

Загрузка...
24smi.org