0
1253
Газета Печатная версия

11.01.2018 00:01:00

Ставлю стих на голову

Сергей Третьяков – мастер речековки и учитель Бертольда Брехта

Сергей Бирюков

Об авторе: Сергей Евгеньевич Бирюков – поэт, литературовед, исследователь русского и зарубежного авангарда, основатель и президент Международной Академии Зауми.

Тэги: авангард, юбилей, поэзия, драматургия, москва, крученых, бурлюк, бертольд брехт, игорь северянин, маяковский, война, дальний восток, китай, чита, футуризм, эйзенштейн


Поэт Сергей Третьяков расстрелян в 1937 году по сфабрикованному обвинению.	Фото 1937 года
Поэт Сергей Третьяков расстрелян в 1937 году по сфабрикованному обвинению. Фото 1937 года

В январе продолжают отмечать 125-летний юбилей поэта-авангардиста, драматурга, теоретика литературы факта Сергея Третьякова (1892–1937). В Москве прошел фестиваль, посвященный поэту. В числе событий были выставка и научная конференция «Третьяков.Doc» в Мультимедиа Арт Музее. В ближайшее время в издательстве «Государственный музей В.В. Маяковского» выйдет книга Сергея Третьякова «Итого: Собрание стихотворений. Исследования и комментарии». Мы публикуем в сокращенном виде вошедшую в книгу статью Сергея Бирюкова.


Стихотворения Сергея Третьякова не выходили в России отдельными изданиями со времени последнего появления в книжном формате в 20-х годах ХХ века. И, может быть, некоторые даты и события совпали совсем не случайно, чтобы понудить нас обратиться к этой весьма неординарной и знаковой фигуре именно сейчас.

В небольшой заметке о своем творчестве, написанной по просьбе Алексея Кручёных, Третьяков признавался, что до 1913 года написал 1600 стихотворений, причем сотню – свыше 100 строк. Но затем он познакомился с современной поэзией: «Зачеркиваю 1600 написанных стихов и ставлю стих на голову». Такова была реакция на новейшую поэзию студента юридического факультета Московского университета Сергея Третьякова, приехавшего в Москву из курляндской провинции, где его отец, Михаил Константинович Третьяков, преподавал математику в учительской семинарии.

Борис Лавренев, в ту пору тоже студент, пишущий стихи в футуристическом духе, сводит Третьякова с Вадимом Шершеневичем, который вместе с Львом Заком создает собственную группу под названием «Мезонин поэзии», ориентированную в основном на эгофутуризм. Группа просуществовала примерно полгода, успев выпустить альманахи «Вернисаж», «Пир во время чумы» и «Крематорий здравомыслия». Третьяков был представлен в двух последних.

Владимир Дроздков, исследователь жизни и творчества Вадима Шершеневича, отмечает: «Большинство членов группы «Мезонин поэзии» были выходцами из привилегированных слоев Российской империи. Отцы Шершеневича, Третьякова, Большакова по Табели о рангах соответствовали статским советникам, отец Зака был личным почетным гражданином. Мезонинцы читали французских поэтов в подлиннике, вставляли французские слова в тексты своих стихов, бравировали усвоенными в привилегированных гимназиях и университете знаниями».

В стихах мезонинцев легко можно обнаружить влияние особенно модных в то время Игоря Северянина и Владимира Маяковского.

Сергей Третьяков хорошо вписался в эту компанию. Он активно осваивал северянинскую и маяковскую поэтику, но добавлял что-то свое, более того, пытался найти оригинальный ход. К 1916 году у него была готова книжка, но по каким-то причинам она не вышла. А к 1919 году он оказался во Владивостоке, где пересекся с Давидом Бурлюком и Николаем Асеевым. Он сотрудничал с группой «Творчество», печатался в одноименном журнале и наконец выпустил первую книгу – стихотворный сборник «Железная пауза». Эта небольшая книжка и сделала ему поэтическое имя не только на Дальнем Востоке, но и в Москве.

В этом сборнике Третьяков активно экспериментирует. Во всех остальных его стихотворных книгах можно найти лишь отголоски ранних поисков. В дальнейшем он будет экспериментировать с драматургией, документальной литературой, а стихи станет использовать в агитационных целях. Книгу Третьяков делит на части. Первая часть – «Мальчишки на вышке». В этом цикле он представляет мальчишескую «островзглядность» и увлеченность техникой, производством, использованием полезных вещей.

Молодые люди в стихотворении «Мы чаю не допили...» спешат на пляж на «Оппеле» с криками «Мир наш, мир наш!». Флирт происходит в лифте, что придает особую остроту, впрочем, стихотворение заканчивается иронично: «Совсем забыл, что ваш этаж – третий,/ А мой – восьмой». В стихотворении «Любовь» возникает железная и электрическая образность: «Железо в горны!», «Сладко ноют разноцветные лампочки».

Эстетика футуристического излома, перенесенная из изобразительного футуризма, особенно ощутима, когда «Крыши категорически/ Ломают воздух жидкий» и при этом лирический герой слышит «звяк металлический» и как «Копыта куют торцовую/ Рябь мостовой». В футуристическом духе он «ногами отталкивает улицу», в то же время «сам недвижен» и призывает: «Верьте!»

Третьяков обращается с материалом так, словно выполняет обязательную футуристическую программу. Например, в стихотворении «Портрет» он переходит к изображению словом, звукописью (бальмонтовская звукопись всех зачаровала и толкнула к соревнованию!): «Шуршите шорохом шелка», «Сладко сливайтесь с ласковой мыслью кресла», «Черти бровей зачертились, расчертятся ночью».

Второй, третий и четвертый разделы книги тематически разнятся, но на уровне поэтики они взаимозависимы. По сути дела, здесь можно говорить об экспрессионизме. И не случайно, конечно, что в начале 1930-х годов Третьяков, с детства владеющий немецким (благодаря его матери, Эльфриде Эммануиловне Меллер, немецко-голландского происхождения), знакомится со многими немецкими писателями и деятелями искусств, которые были связаны с экспрессионизмом. Назову хотя бы два ключевых имени – Роберт Бехер и Бертольт Брехт. Третьяков стал первым переводчиком произведений Брехта на русский язык. Брехт же называл Третьякова своим учителем.

Итак, экспрессионизм. Стихотворение «Кочегар» можно определить как футуристическое и как экспрессионистское. Этот текст нельзя даже назвать стихами. Авангардисты осознавали, что они пишут что-то другое – не стихи в привычном понимании. Недаром Игорь Северянин, творения которого были наиболее похожи на стихи, называл их «поэзами». Целый ряд произведений Третьякова, облаченных в стихотворную форму, оказываются на самом деле чем-то совершенно иным. Это какое-то предчувствие/предсказание вида поэзии, который сейчас именуется саунд-поэтри, звучарная поэзия.

В «Кочегаре» происходит симбиоз человека и машины: включенное Я, надо полагать, от имени Кочегара, но иногда можно понять, что это Я Паровоза.

Над мостами крыльями 

хлопать.

В прорези кручи всаживать 

свист.

Я намазал ржавую копоть

Рыжим шарфом на синий 

лист.

То есть Кочегар и Паровоз во взаимодействии немыслимы один без другого, они работают как слаженный оркестр. В тексте так и определено – «железный оркестр», а детали машины названы именами музыкальных инструментов, и поскольку инструменты сами по себе не звучат, то, стало быть, подразумеваются и музыканты.

Это своеобразная оркестровая поэзия. В близком ключе работали и другие футуристы: Маяковский, Каменский, Кручёных, Илья Зданевич.

Газетчики, бывавшие на выступлениях поэтов, отмечали, что Сергей Третьяков был превосходным декламатором. И целый ряд своих текстов он строил с ориентацией на декламацию: перебивы строк, переносы, зашагивания. В ряде случаев это близко к партитурному письму.

Третий раздел книги – «Красные кляксы» – пронизан темой войны. И здесь Третьяков, если бы его книга увидела свет вовремя в Москве или Петрограде, мог бы потягаться с самим Маяковским. Но произведения, написанные в 1914 году, вышли в книге только в 1919-м во Владивостоке, наложившись уже на новую войну – Гражданскую.

Третьяков в августе 1914-го написал полифоническое произведение, в котором фактически восстановил одический слог обращения к Богу, но не воспевания, а укорения... Бог у него «Боженька! Миленький! Маленький! Малюсенький!..», «крохотный», «старенький», «жалок», «мал»... Обращаясь к нему, поэт рисует апокалиптические картины «Огромного воя – ВОЙНЫ».

Возможно, здесь аукаются строки Маяковского (которому Третьяков отдавал безусловный приоритет) из «Облака в штанах»:

Я думал – ты всесильный 

божище,

а ты недоучка, крохотный 

божик.

Перекличка ощущается также со стихотворением Маяковского «Мама и убитый немцами вечер».

В следующих стихах слышна «рвота пушек», «смерть – колючая пчелка» находит воинов. Одна за другой следуют натуралистические картины: «А ночью в ямах собаки грызлись/ Над вкусным мясом солдатской печени...», «А из сливок мозгов вырастают большие деревья».

Заключает военный цикл стихотворение «Родине» с эпиграфом из «Мы» Маяковского: «На костер разожженных созвездий/ взвесть не позволю мою одичалую дряхлую мать».

Этот поразительный, мощный по энергетике плач по Родине написан в 1918 году. Если в первом стихотворении цикла посылаются укоры Богу, то здесь герой вопиет к Богу, к Богоматери о ниспослании нового Христа для Родины – растоптанной, униженной.

Божия Мать!

Пошли Христа:

Не могу в изголовьи поднять

Березового креста.

Поскольку я сейчас пишу не биографию поэта, а штрихи к биографии его творчества, то лишь вскользь упомяну, что, попав на Дальний Восток, Третьяков принял активное участие в общественной и политической жизни: вначале во Владивостоке, затем, после побега через Китай, в Чите. Во Владивостоке его настигла любовь – он встретил Ольгу Гомолицкую. Неслучайно первая книга автора заканчивается разделом, названным хлебниковской строчкой «Ляля на лебеде». В 1922 году в Чите вышла следующая его книга под названием «Ясныш».

Лабораторный период закончился. Третьяков демонстрирует уверенное мастерство, он пользуется наработанными приемами, стихи все больше превращаются в рифмованные рассказы, хотя экспрессия в большинстве случаев сохраняется.

Позднее Третьяков так описывал произошедший перелом в творчестве: «На Дальнем Востоке два учителя научили меня работать на социальный заказ в жестких условиях задания и в отчетливом социальном политическом плане – японцы-интервенты и красные партизаны Приморья. Только оттуда пошла моя работа над агитстихом, лозунгом, фельетоном, критическим этюдом, очерком, статьей, репортажем, частушкой. Редко после того писал вне задания и не любил этих внезаданьевых вещей. Приятно было работать лозунги к революционным дням».

Все это отчетливо ощущается уже в «Ясныше», хотя здесь присутствует и любовная тема, не забудем, что Ясныш – это имя, которым Третьяков называет жену Ольгу. Но в то же время Ясныш – это ясность, к которой пришел человек и поэт Третьяков. Он документирует время, события, города, чувства. Здесь видно движение в сторону «литературы факта», автор вплотную займется ей несколько позже, уже в Москве. Но и в этой книге он проявляет себя весьма неординарным теоретиком. Издание предварено предисловием под названием «Книге»: «Поэт – только словоработник и словоконструктор, мастер речековки на заводе живой жизни. Стихи – только словосплавочная лаборатория, мастерская, где гнется, режется, клепается, сваривается и свинчивается металл слова. Все равно в конце концов слово должно будет уйти за пределы стихов и стать той же частью подлинной жизни, как взмах кайлом, как поцелуй, как ломоть хлеба. Тогда умрут окончательно стихи, потому что повседневная речь людей станет великолепнейшим непрерывно длящимся стихотворением».

В 1922 году ДВР вошла в состав РСФСР, Третьяков вернулся в Москву и активно включился в литературную, театральную, общественную жизнь столицы. Вместе с Сергеем Эйзенштейном осуществил постановки в театре Пролеткульта, сотрудничал с театром Мейерхольда. Театральные интересы явно перевешивали, со стихами он, видимо, решает расстаться и уже в 1924 году параллельно с выходом книжки «Октябревичи» издает книгу под названием «Итого». В этом названии был и вызов – всего лишь вторая московская книга автора – и сразу итоговая! К стихам из предыдущих книг добавились новые, в основном агитационного плана.

Характерно, что среди агитстихов обнаруживается текст «Живым», где автор обращается к молодежи с призывом: если «футуристам, в драке измолотым», будут ставить памятники и ставить их в пример, надо воспротивиться этому, вплоть до вброса книг футуристов в костер. Призыв, надо сказать, вполне в духе футуризма, как его понимал Третьяков, еще совсем недавно ведший на Дальнем Востоке дискуссии, в которых выступал неизменным защитником направления. В своих выступлениях Третьяков постоянно подчеркивал необходимость творчески переосмысливать достижения предшественников, избегать автоматизма. И, следуя установке, вместе с Маяковским пошел в сторону агитационного стиха (некоторые тексты они даже сочиняли совместно). Третьяков углублялся в агитку, будто это был для него новый поэтический стиль. К тому же и идейно он был настроен более основательно, сказывался опыт практического участия в событиях в ДВР, где поэт занимал должность заместителя министра просвещения.

Кроме того, до переезда в Москву у Третьякова был и опыт жизни в Китае, где он провел еще около года в 1924–1925-м и написал ряд драматических и стихотворных произведений на китайскую тему, чем заслужил себе имя и на международной сцене, особенно с пьесой «Рычи, Китай!». В то же время он продолжал писать и публиковать агитационные стихи, призывающие к разрыву со старым бытом, прославляющие новый строй.

Так что с итоговой стихотворной книгой поэт явно поспешил. И он исправил эту «ошибку» в 1929 году, издав «Речевик» тиражом 2 тыс. экземпляров. До этого у Третьякова вышли отдельными книжками китайские поэмы «Рычи, Китай!» и «Ли-Ян упрям», которые затем были включены в «Речевик». Китайская тематика, как и американская у Маяковского, шла контрастом к советской. Маяковский и Третьяков в плане литературной обработки материала действовали заодно, как соратники по Левому фронту (ЛЕФ). Третьяков еще с футуристической молодости был под сильным влиянием Маяковского. Не такое сильное, но было и обратное воздействие. Тем более что Третьяков проявил себя и последовательным проводником идей ЛЕФа, и хорошим организатором, недаром он даже после выхода Маяковского из ЛЕФа продолжал редактировать журнал, издававшийся под названием «Новый ЛЕФ».

По поводу своей работы Третьяков писал в 1927 году: «Меньше стихов – больше журналистики – меньше камерщины в читке – больше радио. Меньше театра, больше кино. Меньше лирики – больше утилитарики».

Разумеется, тексты этого периода сегодня не могут восприниматься в отрыве от эпохи, от идейной заряженности автора на преобразование мира и человека в этом мире. Со всей серьезностью и уверенностью в правоте Третьяков писал в стихотворении, характерно озаглавленном «Окоп» (1924):

Мы –

добытчики завтрашних дней

И сегодняшних

ассенизаторы.

(Возможно, отсюда позднее у Маяковского «Я – ассенизатор и водовоз».)

Эту очистительную работу Третьяков переносил и на самого человека. В том же «Окопе» есть строки, которые аукнутся самому поэту в 1937-м:

Если надо – не екнут сердца

Сдать на каторгу дочь 

за растрату,

Застрелить дезертира-

отца,

Приколоть провокатора-

брата.

То есть во имя «революционной целесообразности» профессиональный юрист прямо призывал к бессудной расправе. В 1937-м по сфабрикованному обвинению Сергей Михайлович Третьяков был арестован и расстрелян.

Бертольт Брехт, узнав о гибели друга, написал:

Мой учитель Третьяков,

Огромный, приветливый,

Расстрелян по приговору суда 

народа.

Как шпион. Его имя 

проклято.

Его книги уничтожены. 

Разговоры о нем

Считаются подозрительными.

Их обрывают.

А что, если он невиновен?

Вопрос, заданный Брехтом после прочтения корпуса текстов Третьякова, остается весьма колючим. Собственно, колючки и есть разные смыслы, заключенные в нем. Разговоры о Сергее Третьякове и его эпохе, теперь уже перешедшие из разряда подозрительных в разряд проблемных, могут и должны быть продолжены.

Галле (Германия)


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.

Читайте также


Профсоюзные лидеры убедят москвичей прийти на выборы президента

Профсоюзные лидеры убедят москвичей прийти на выборы президента

Татьяна Попова

Агитаторы в профессиональных коллективах призваны повысить явку в столице 18 марта

1
668
Чьи будут "Страсти по Зое"?

Чьи будут "Страсти по Зое"?

Игорь Плугатарёв

Для "уренгойских мальчиков" готовится киношедевр о первой героине Великой Отечественной

0
733
С веком наравне

С веком наравне

Алексей Голубев

Открылась фотовыставка, посвященная фронтовому кинооператору Марку Трояновскому

0
529
Тень Хиросимы встает над планетой

Тень Хиросимы встает над планетой

Мировое сообщество все активнее скатывается в пропасть ядерного безумия

0
1558

Другие новости

Загрузка...
24smi.org