0
1224
Газета Персона Печатная версия

08.11.2018 00:01:00

Не салфетка и не кирпич

Татьяна Дагович об украинском языке для любви и социальных встрясках, рождающих философские вопросы

Тэги: проза, премии, украина, германия, роман, рассказ, толстой, достоевский, гончаров, андрей платонов, братья стругацкие, светлана алексиевич, философия, бунин, гуттенберг, фродо

Татьяна Александровна Дагович – прозаик, филолог, преподаватель кафедры славистики Бохумского университета (Германия). Родилась в Днепропетровске (Украина). Окончила Днепропетровский национальный университет и Мюнстерский университет по специальности «Романистика, философия, философия науки». Автор книг «Ячейка 402», «Хохочущие куклы», «Продолжая движение поездов». Лауреат премии «Рукопись года» (2010) и «Русской премии» (2016).

проза, премии, украина, германия, роман, рассказ, толстой, достоевский, гончаров, андрей платонов, братья стругацкие, светлана алексиевич, философия, бунин, гуттенберг, фродо Миф и сказка иногда предоставляют более короткий путь к реальности. Константин Коровин. Китеж Великий. 1920. Эскиз декорации к опере Н.А. Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Музей Государственного академического Большого театра

Татьяна Дагович – прозаик, творящий в сложном языковом пространстве, где постоянно приходится переключаться с русского на французский, немецкий, украинский. О русской литературе по-немецки и выплеснутых вместе с водой «киндерах», литпремиях и нелетальной смерти книги с Татьяной ДАГОВИЧ побеседовала Наталья РУБАНОВА.

– Татьяна, повесть «Продолжая движение поездов», вышедшая благодаря «Русской премии» в журнале «Знамя», а затем во «Времени», – своего рода визитная карточка автора, не избалованного литпремиями: именно на них чаще всего ориентируются маркетологи, мало соображающие в литературе, но много считающие на калькуляторе. Зато в прошлом году вы получили «Русскую премию», и потому книга дошла до читателя. Какие чувства у лауреата?

– «Русская премия» всегда импонировала мне открытостью и разнообразием взглядов на мир. Русскоязычная литература зарубежья показала себя не периферийной, не вторичной – наоборот, она оказалась своеобразным импортером неожиданных образов и идей. Я читала книги лауреатов, и мне приятно было попасть в их компанию. В общем, повод выпить шампанского был. Ну а для повести первое место стало приглашением на бумагу. Теперь у нее своя, отдельная от меня жизнь, свои, не всегда до конца понятные мне отношения с очень разными читателями.

– Погоны в виде литпремий – одна из условностей, помогающих тексту пройти сквозь игольное ушко отборочного процесса. Мой первый роман тоже едва ли материализовался бы в печатном виде, кабы не премия «НГ» – «Нонконформизм» и премия журнала «Юность». Но ориентация на погоны – повод выплеснуть с водой «киндера», и издатели этим грешат. С другой стороны, это жесткий бизнес, и если книга не будет продаваться… Они рискуют, они имеют право отказывать.

– Дело даже не столько в издательствах, сколько в читателях. Мы, еще в 80-е достававшие книги, одалживавшие на ночь, попали в ситуацию информационного изобилия и пока что не научились обращаться с ним. Я, например, часто беру на заметку больше книг, чем физически могу прочитать. Так какая может быть мотивация купить незнакомую книгу неизвестного автора? Картинка на обложке? О’кей, признаюсь – иногда я покупаю книги из-за обложки. Премия – информационный повод, тем и ценна.

– Субъективно: с эполетами книга или нет – мне все равно: главное, чтобы я, а не кто-то, назначенный сверху на роль дельфийского оракула, захотела ее прочесть, пролистав. Критик же, живущий цеховыми интересами литфункционеров, не объективен априори. А какова ситуация в немецких издательствах? Знакомы ли читатели Германии с кем-то из пресловутой «сборной по литературе», кроме искрометного Сорокина и трудолюбиво изобретающей велосипед Дашковой? Кстати, стереотип, что-де медведи на московитских улицах берлинскому читателю милы, никуда не делся… Но медведи не на улицах – в головах медведи.

– Здесь те же проблемы изобилия: в прошлом году в Германии появилось 72 499 наименований книг – реально ли даже пролистать их все? Хотя немецкое общество дольше купается в сумасшедшем потреблении и лучше освоилось с его подводными камнями, с необходимостью делать индивидуальный, а не коллективный выбор. Переводят немало. Во-первых, появляются свежие переводы классики, причем не только «Толстой-и-Достоевский», но и, допустим, Гончаров. В нашем маленьком книжном (я живу в провинциальном городке) пару дней назад рядом с Брэдбери я обнаружила «Град обреченный» Стругацких. Там же уже полгода на выкладке «Чевенгур» Платонова. А в городской библиотеке на полке с рекомендациями – «Котлован». Современная литература тоже активно переводится – Светлана Алексиевич (замечу: наша библиотека ее книги рекомендовала до Нобелевской премии), Улицкая, Чижова, Пелевин… Всех не перечислить. Молодое литературное поколение тоже представлено, но не всегда большими тиражами. Много фэнтези и фантастики – Дмитрий Глуховский, например.

– Вы преподаете в Бохумском университете украинский на кафедре славистики и французский язык в образовательном центре. Почему именно эти «полярные» языки? И зачем в Европе «экзотический» украинский? Кто записывается на ваш семинар и чем привлекает студентов дальнейшее поле деятельности?

– Так жизнь сложилась – с моим гуманитарным профилем найти работу в Германии было не слишком легко даже после того, как я профиль еще четче оформила в Мюнстерском университете романистикой и философией. Ведь главный философский вопрос, не «в чем смысл жизни», а где философы работают. Для чего выбирают украинский? Второй славянский язык (необязательно украинский) входит в учебный план славистов. Но ко мне часто приходят и студенты других специальностей. Кому-то просто любопытно – английский для общения за рубежом у них уже есть, а другие языки учат, чтобы лучше понимать этот мир, путешествовать по нетривиальным местам. Кто-то нуждается в украинском для работы. А кто-то влюблен – в прошлом семестре у меня был студент, который просто хотел выучить родной язык своей девушки. Часов не очень много, поэтому я помимо университета работаю в репетиторском центре.

– Кого из небанальных современных украинских литераторов вы можете назвать и как после известных событий изменилась ситуация с книгоизданием и книгораспространением в Украине? Ваши книги там продаются?

– Мне нравится то, что сейчас происходит в украинской литературе – развивается она бурно, непредсказуемо, интересно… Конечно, оба майдана подтолкнули людей к серьезному чтению, ведь социальные встряски задают вопросы. Кто мы? Почему это с нами происходит? К чему нам стремиться? Причем если после первого майдана вопросы были абстрактными, то после второго они вторглись в обыденность, стали вопросами выживания. Мои книги в Украине продаются, но как гости из литературы русской. Которая в Украине теперь вызывает не только интерес, но и настороженность. Трудно назвать несколько имен любимых украинских писателей – мне бы хотелось назвать минимум десяток. Скрепя сердце остановлюсь на волшебной цифре три. Катерина Калитко – зыбкая, неустойчивая, тревожная проза, идеальное отображение современного мироощущения, причем не только для Украины. Поэзия Марианны Кияновской – волны цвета и света. Сергей Жадан, «Интернат»: насколько я знаю, не так давно вышел русский перевод. Честная книга о войне, но не о военных. Для тех, кто хочет понять.

– На немецком вы редко пишете, в ход идут обычно украинский и русский…

– Последние годы я живу в межъязыковом пространстве: приходится постоянно переключаться с языка на язык. Если я расслаблюсь, выкину из головы потенциального читателя и буду писать как думаю, получится текст на смеси русского, немецкого, украинского и французского с некоторыми вкраплениями английского – куда от него деться в современном мире. Но я не теряю надежды, что кто-то будет читать мои произведения, поэтому пока что отказываюсь от «коктейлей». Иногда использую украинский, но отдаю себе отчет в том, что он у меня немного учительский – без сленга, без экспериментов. Не исключаю, что рано или поздно перейду на немецкий, но пока для меня это язык сознания, а творчество требует включения всей психики, в том числе и бессознательного. На русском же я начала писать еще в раннем детстве.

– Если ваша рукопись «Растения цвета любви» станет книгой в моей новой «необунинской» серии, а сейчас как раз ведутся переговоры с издателем, это будет отличной новостью. Впрочем, пусть просто выйдет! Три пространства текста, три пласта: мифология, сказка, фантастика… что они значат для вас и почему преломили их сквозь призму историй о чувствах?

– Я очень жду появления серии «Темные аллеи 21 век», которую вы составили, и не только из-за своей рукописи. Сейчас самое время вернуть человека из виртуала – к человеку. Как ни странно, миф, сказка и фантастика иногда предоставляют более короткий путь к реальности, чем собственно реализм. Особенно если речь идет о внутренней реальности – реальности чувств. Вообще я люблю эти пространства – в них больше свободы, меньше ограничений.

– Как вы относитесь к жанрам романа и рассказа? Романная форма, исчерпавшая себя, тем не менее продолжает набирать холостые обороты и дурить читателю голову подробностями. Скучная история!

– В наше время прекрасного разнообразия роман и рассказ перестали быть жанрами. Это всего лишь определенный объем, причем даже количество знаков условно. Скажем так: рассказ – 200-граммовая баночка, роман – трехлитровая банка. Между ними еще литровка повести. Но чем стеклотара будет наполнена – зависит от автора. Кстати, полагаю, привычный объем, более или менее одинаковый для романа и для сборника рассказов, продиктован не творческими закономерностями, а удобством для печати бумажной книги: не салфетка и не кирпич. С распространением электронных книг, у которых нет физической толщины, мы все дальше будем уходить от стандартных объемов и стандартных жанров-форм.

– Думаете, что бумажные книги через какой-нибудь десяток лет исчезнут? Включая Станиславского, в скобках: «Не верю!» Невозможно полноценное чтение с экрана: восприятие искажается, идет колоссальное «снижение».

– Но начал дело Гуттенберг, лишив книгу живого почерка. Нельзя отрицать, что букридеры удобнее! Не нужно тащить в отпуск полчемодана книг, да и живущим в эмиграции они существенно облегчают доступ к актуальным русскоязычным текстам. Нельзя. Но я отрицаю. У меня нет читалки. Я устраиваю целые квесты, чтобы добыть желанные книги, переплачиваю, морочу голову родным и друзьям. Потому что душе нужно тело. Тексту нужен свой личный носитель, а не гаджет-общежитие. Но это мое личное отношение Если кому-то приятнее, интереснее, удобнее, в конце концов, читать с экрана – меня это не напрягает. Вообще носитель, объем – вещи второстепенные. Пока взрослые литераторы, стеная, хоронят привычную книгу, подростки строчат и размещают в Сети фанфики, в которых Фродо и Сэм оказываются любовной парой, а узнавший об этом «Джон Рональд Руэл» зарекается: никаких «Властелинов», лучше напишу доброе, например об интернате для юных магов… Умирающая литература так бы себя не вела!


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Выбор украинцев ограничен – Порошенко  или Тимошенко

Выбор украинцев ограничен – Порошенко или Тимошенко

Татьяна Ивженко

В стране не появилось новых ярких
политиков

0
455
СДПГ ищет повод  для развала коалиции

СДПГ ищет повод для развала коалиции

Олег Никифоров

Сторонники Меркель пытаются удержать ее от ухода с поста председателя партии

0
930
Меркель призвала граждан континента взять судьбу в собственные руки

Меркель призвала граждан континента взять судьбу в собственные руки

Фемида Селимова

Немецкий канцлер предложила создать общеевропейскую армию

0
950
Петр Порошенко проигнорировал украинскую церковь

Петр Порошенко проигнорировал украинскую церковь

Артур Приймак

Обществу "промосковских" иерархов президент предпочел свою пресс-конференцию

0
907

Другие новости

Загрузка...
24smi.org