0
2508
Газета Персона Печатная версия

05.09.2019 00:01:00

На психодроме встретился Крученых

Наталья Иванова о Бродском, его кошке Миссисипи и бабочках на витрине редактора

Тэги: литература, литературоведение, журнал знамя, наталья иванова, ньюйорк, анатолий рыбаков, филология, критика, василий аксенов, татьяна толстая, петр вайль, премии, проза, телевидение, владимир набоков, юрий олеша, санктпетербург, дания, эмигранты

Наталья Борисовна Иванова – литературовед, доктор филологических наук, первый заместитель главного редактора журнала «Знамя». Окончила аспирантуру МГУ по теме «Интерпретация творчества Ф.М. Достоевского в современной критике США». Работала в редакции критики и литературоведения издательства «Современник», в журнале «Знамя» (с 1972 года – редактор отдела поэзии; с 1979 года – редактор отдела прозы; с 1993 года – первый заместитель главного редактора). С 1986 по 1991 год – редактор отдела поэзии журнала «Дружба народов». Автор книг «Проза Юрия Трифонова» (1984), «Гибель богов» (1989), «Освобождение от страха» (1990), «Воскрешение нужных вещей» (1991), «Смех против страха, или Фазиль Искандер» (1991), «Борис Пастернак. Участь и предназначение» (2001), «Скрытый сюжет. Русская литература на переходе через век» (2003), «Русский крест. Литература и читатель в начале века» (2011), «Феникс поет перед солнцем» (2015), «Такова литературная жизнь. Роман‑комментарий с ненаучными приложениями» (2017). Академик‑учредитель (1997) и президент (1999–2001) Академии русской современной словесности. Инициатор и координатор премии И.П. Белкина (с 2002). Президент фонда «Русская литературная инициатива» (2009). Лауреат премии «Литературной газеты», журналов «Дружба народов», «Знамя», премии «Бродский на Искье» (2016).

литература, литературоведение, журнал «знамя», наталья иванова, нью-йорк, анатолий рыбаков, филология, критика, василий аксенов, татьяна толстая, петр вайль, премии, проза, телевидение, владимир набоков, юрий олеша, санкт-петербург, дания, эмигранты На «плащанице» текста отпечатывается образ автора. Казимир Малевич. Плащаница. 1908. ГТГ

Наталья Иванова – филолог до кончиков ногтей, человек книги, общающийся с ведущими современными писателями. Одновременно она «человек журнальный», через которого проходит вал сочинений современных авторов. Она также и «человек премиальный», знающий механизмы «раздачи слонов». Но самое главное, что она человек творческий, энергичный и неравнодушный. С Натальей ИВАНОВОЙ побеседовала Наталья РУБАНОВА.


Наталья Борисовна, когда‑то Джордж Баланчин заметил, что всю жизнь занимается балетом именно потому, что балет ненавидит. Вы занимаетесь литературоведением и «препарированием» авторов не потому ли же? Или на выбор пути повлиял такой псевдопорок, как любопытство?

– На выбор повлияли разные обстоятельства, и прежде всего непосредственная радость от чтения, завороженность книгой, родительская библиотека, ну и конечно, выпускница ИФЛИ – мама. С детства я жила в окружении книг, это мой интерьер, убежище, от полок с книгами исходит спокойствие. Помню, приехала в Нью‑Йорк навестить Анатолия Наумовича Рыбакова – и удивилась, что книг в квартире на Бродвее всего одна полка. Была у меня и другая дорога – я закончила десятилетку при Московской консерватории по классу фортепьяно, но это ушло, осталась только любовь к музыке. (И было чистое удивление при запойном чтении‑влиянии Бахтина – ведь мы же эту полифонию изучали, исполняя прелюдии и фуги Баха!) Повлиял на выбор и мой университетский учитель Владимир Николаевич Турбин – историк‑теоретик литературы и одновременно критик. Мне это казалось волшебным и очень увлекательным – профессиональный выход за пределы филологии. Я, кстати, с чувством утраты вспоминаю стены нашего филфака, помнящие Лермонтова, Грибоедова, Пастернака. На психодроме, как мы называли сквер перед факультетом, меня зацепил разговором Алексей Елисеевич Крученых. Там собирались историки, искусствоведы, востоковеды; филологини были первыми красавицами. В зданиях на Моховой, по обе стороны Большой Никитской, должны по праву размещаться филологи. Не могу привыкнуть, что родной филфак, где я читаю спецкурс и веду спецсеминар на кафедре теории литературы и критики, переведен на Ленгоры, а на Моховой привольно расположился факультет журналистики – правда, тоже мне не чужой, я защитила там кандидатскую о Юрии Трифонове и рецепции его прозы – на кафедре литкритики, но все же… В общем, литература входила как образ жизни, а не только профессиональный выбор. Да, и вы правы: не покидает любопытство, какую штуку выкинет наша словесность. Куда двинется литературный корабль, рассекая волны? И не растворится ли он в океане Интернета – за ненадобностью?

Вы регулярно участвуете в зарубежных литконференциях как филолог, читаете лекции в университетах США, Великобритании, Китая, Японии, Франции, Италии, Швейцарии, Дании… Что подарил этот уникальный опыт?

– Во‑первых, это опыт овладения аудиторией: разной и разноязыкой. Попытка увлечь ее современной, горячей, только что из печки, литературой. Во‑вторых, это расширение моего знания и сознания – от столкновения лицом к лицу с неожиданностью. Например, в марте 1988 года я была приглашена в Данию на дискуссию‑встречу с эмигрантами – Синявским и Розановой, Львом Копелевым и Раисой Орловой, Василием Аксеновым и Анатолием Гладилиным. И я поняла, что надо говорить совсем не то, что приготовила заранее, встала в 6 утра и все переписала. Потому что шок и эйфория, таяние снегов, взаимное доверие и понимание. Замечательной была первая общая конференция женщин‑писательниц в Нью‑Йоркском университете – Татьяна Толстая, Олеся Николаева, дочь Татьяны Яковлевой‑Либерман поэтесса Фрэнсиз Грей, а еще дочь Маяковского – Хелен Патрисия Томпсон... Конференции – обретение новых друзей и хороших знакомых на всю будущую жизнь: Жорж Нива, Симон Маркиш, Лев Лосев, Катя Таймер‑Непомнящая, Кэрол Уланд, Адам Михник, Андрей Дравич, Виктор Ворошильский, Петр Вайль, Стефано Гардзонио, Дмитрий Шалин… перечислять могу долго, всех люблю и тех, кого уж нет. Иосиф Бродский в квартире на Мортон‑стрит представил меня своей маленькой дочери, а поднявшись на второй этаж, кошке Миссисипи. Я пришла к поэту в гости – в разгар конференции. Как член Ассоциации славистов Америки я участвовала и в огромных слетах, на тысячу человек, но маленькие были еще полезнее, когда видишь всех в одном зале. Из последних назову конференцию о русской интеллигенции в Лас‑Вегасе – с участием Михаила Эпштейна, Марка Липовецкого, Людмилы Улицкой, Леонида Гозмана и даже Бориса Гребенщикова – вишенки на торте. Собираюсь вскоре на конференцию в Болонье, на чтения в Харбине, в музей Ахматовой на посвященные ее 130‑летию чтения в Петербург. Все это тонизирует. И тренирует кроме прочего мой английский.

Каких критериев в оценке текста вы придерживаетесь? Инструментарий для определения шкалы гениальности сродни шкале Мооса! В эссе «Проблемы лирики» Готфрид Бенн доходчиво объясняет, что для музы хорошо, а что ей – смерть. Как оцениваете прозу и поэзию вы, по каким шкалам?

– Критериев два – талант и темперамент. Автора, а значит, и текста, в котором эти качества – или их отсутствие – обязательно проявятся. Ведь я же читаю рукописи «неизвестного солдата» и оцениваю не по имени, которого еще нет. Талант для меня – когда работа идет со словом и стилем (а не с «темой» и «проблематикой», это может быть общественно‑полезная и своевременная, но не всегда литература), когда автором ставится и решается литературная задача. Текст – ткань, и все прорехи видны на просвет редакторскому или критическому чтению. И на этой «плащанице» образ автора тоже отпечатывается. Много обид – от тех, кого отвергла. Или от тех, о ком написала: а) мало; б) плохо; в) амбивалентно. Если похвалила, то почему не поругала тех, кто рядом? Если не приняла, то чем мотивировала? «Критика на плаху», «редактора к ответу». А поскольку я и то и другое, то бывает совсем трудно. Потом: бывают ошибки, да. И отвергнутый редакцией роман удостаивается похвальной грамоты и даже доски почета. Ну и что? На мое изначальное мнение не влияет. Потом: бывают тексты совсем небольшие, не по значительным даже поводам (вообще скажут – как вы могли?!), но их очень хочется напечатать в силу их виртуозности. Так мы напечатали в четвертом номере «Знамени» за этот год эссе Лекманова о песне Гребенщикова и Жолковского – о тексте Слепакова. Дала практическое задание своим строгим магистрантам: предположим, вы главный редактор, вы это напечатали бы? Строгие магистранты филфака сначала посомневались, потом подискутировали, а в результате все‑таки одобрили публикацию.

Из месяца в месяц, из года в год вы собираете пазлы из душ живых авторов. Что для вас эта игра? Формирование литературного ландшафта?

– Я – ландшафтный дизайнер, если речь о журнале как мега- и метажанре. У меня про это много написано, и лекция размещена в Интернете. Мы собираем «знаменские» пейзажи в каждом номере, правда не из душ, а из текстов. Для меня это задача композиции, переклички в номере, рефлексов, падающих от текста прозы на текст критики, например. Очень важен был и остается, надеюсь на реставрацию и возобновление, «Журнальный зал» как литературное единство. Вот это уже пейзаж на разных уровнях и смыслах, замечательный для аналитика литературной динамики. Пейзаж многовекторный, пластичный, меняющийся. Идет по руслу, порой пересыхающему. Сейчас в литературном пейзаже наблюдаю и мусорные свалки. Много халтуры. Надо бы расчистить – но природа и сама как‑то справляется, отправляет в перегной.

Есть у меня некое условное московское деление: «Писатели‑Остоженки», «Литераторы‑Кузьминки», «Райтеры‑Капотня», между которыми расположены «Криэйторы – Южное‑Бутово», ну а по‑над Центральным округом только Веничкин Кремль… Возможно, Набоков, собирая бабочек, испытывал схожие чувства при их систематизации. Чем интересна вам «энтомологическая» коллекция авторов? Каждый критик в чем‑то коллекционер. Кого собираете вы?

– Была я прошлым летом в Лозанне, разглядывала набоковскую коллекцию. Как критик я собираю в коллекцию разных авторов. Частично моя коллекция представлена в книге «Феникс поет перед солнцем» – от Пастернака и Ахматовой, Зощенко и Олеши, Трифонова и Искандера, Битова и Петрушевской до Маканина, который у меня принадлежит и «классике», и постоянно обновляющейся литературе. На нем книга как бы переламывается, переходя ко второй части. Но я как коллекционер рискую, включая молодых и малоизвестных, вкладываясь в них: авось угадаю. Мои бабочки располагаются по разным витринам. Витрина редактора отдельно, собрание критика – отдельно.

Мне кажется, цензурные и стилевые гайки закручиваются. Стиль, слог третичны. Первичны продажи, простота «для широкого читателя»: та самая, что хуже воровства. Вариант – перекос в сторону предсказуемого премиального формата, где стоит непростой вопрос: «А судьи кто?» Кто же решатели? И зачем они, критики, сейчас?

– Стилевые различия стираются, сегодня мы переживаем торжество понятности, а значит, середины. Об эпохе упрощения хорошо написал в одном из эссе Маканин. Формат наш царь и бог, а не язык, не стиль. И даже не жанр. Не случайно исчезли одна за другой премии за рассказ («Казаковка»), за повесть (Премия Ивана Петровича Белкина), за роман («Русский Букер»). Правда, теперь, как и «Арион», эти завершенные проекты могут стать темой магистерской работы: печально улыбаюсь… Перекосы в сторону «премиального формата» могут иметь и уже имеют негативные последствия даже для одаренных авторов.

Ваша книга «Такова литературная жизнь» – проза‑нонфикшен, которую можно обозначить как «литература в быту». Чем интересен для вас такой жанр?

– Такой жанр максимально свободен от оков, тем и привлекателен. Сравнимо с постами в Facebook – но не Facebook. Можно сколь угодно уходить в сторону впечатлений, наблюдений, развернутых эссе по поводу или в сторону раскопок забытого, но живого. Книга развивается свободно и ассоциативно, не строго, а весело. Я сочиняла свой «Ветер и песок» – первоначальное журнальное название, ходасевическое, есть в «Журнальном зале», – как на террасе над морем. С ветром и песком.

На телеканале «Культура» вы подготовили цикл передач о русских поэтах и писателях ушедшего века. Что значила для вас эта во многом актерская работа?

– Смирение перед камерой вызывает необходимость сжатого сценария, афористичности формулировок, любви к предмету и одновременно дистанции от него – чтобы не было розовых соплей. И каждый сюжет, на который уходит книга, уложить в 26 минут. Конечно, не без упрощений – я же говорила о формате.

Что вдохновляет? Я о «солнечных батарейках», благодаря которым лишь и можно заниматься искусством. 

– Анонимные путешествия и молчание во время них. Архитектура, музыка. Природа и прогулки – единственная возможность не читать. Все‑таки порой чтение зашкаливает. Нужен детокс.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Нобель-2019. Литература, которая воображает и влияет

Нобель-2019. Литература, которая воображает и влияет

С удвоенным волнением

0
1797
Не проси меня, чернокожая…

Не проси меня, чернокожая…

Евгений Лесин

Гальпер, Гамлет, Гитлер и подмосковные бараки Южного Бронкса

0
2345
Главкнига. Чтение, изменившее жизнь

Главкнига. Чтение, изменившее жизнь

Антон Азаренков

Разговор в высоком регистре

0
174
Работа мечты

Работа мечты

Владимир Коркунов

Виталий Пуханов о новой премии «Поэзия», бесценном капитале ошибок и коррупции дружбы

1
1713

Другие новости

Загрузка...
24smi.org