0
2792
Газета Антракт Печатная версия

14.04.2017 00:01:00

Борис Павлович: В театре, как и во всяком искусстве, всем движет только любопытство

Петербургский режиссер – об инклюзии, о мифе БДТ и принципах театральной лаборатории

Тэги: театр, бдт, современное искусство, инклюзивный театр, борис павлович, интервью

Полная online-версия

театр, бдт, современное искусство, инклюзивный театр, борис павлович, интервью Режиссер Борис Павлович – лауреат премии «Прорыв» за спектакль «Язык птиц». Фото Интерпресс/PhotoXPress.ru

Инклюзивный спектакль «Язык птиц» БДТ им. Товстоногова, в котором наряду с актерами участвуют люди с расстройством аутистического спектра и синдромом Дауна – студенты центра «Антон тут рядом» – вошел в номинацию «Эксперимент» премии «Золотая маска». Режиссер и педагог Борис ПАВЛОВИЧ рассказал журналисту Нике ПАРХОМОВСКОЙ о том, почему сегодня занимается в театре не только чистым искусством, но и социальными проектами.

Борис, как работает инклюзия в театре – федеральном, где идет «Язык птиц», или региональных, в которых вы проводите лаборатории?

Чтобы ответить на этот вопрос, мне придется коснуться двух разных по сути тем: бытования федерального театра как такового и самого понятия «инклюзия». Эти явления в нашем случае встретились в одной точке, но вообще они идут разными путями. С одной стороны, официальный театр переживает определенную эволюцию, и проектная форма пришла в него вместе с необходимостью обновлять репертуарную политику, проводить ротацию режиссерских, продюсерских и даже актерских кадров. Замкнутое общинное существование государственных театров советских и постсоветских времен с трудом отвечает вызовам нашего времени, и кое-где театр действительно меняется, например, в Красноярке у Романа Феодори, в Улан-Удэ у Сергея Левицкого и у некоторых других молодых главных режиссеров.

С другой стороны, происходит и эволюция понятия «норма», переставшего быть таким железобетонным, как прежде. В последние десять лет в России развивалось волонтерское движение, появлялись локальные субкультуры, в маленьких городах возникали клубы, объединения по интересам, альтернативные средства массовой информации, сетевые издания. Потом наступил период реакции, и движение это логичным образом пошло на спад. Но сейчас борьба нормы и ненормативности снова находится в очень активной стадии, и работа с людьми с особенностями, инклюзия, становится последним оплотом прогресса, именно она является той лакмусовой бумажкой, по которой проверяются какие-то важные вещи.

А так как искусство постоянно именно тем и занимается, что нарушает нормы, то я как режиссер разрушал границы привычного: работал на стыке профессионального и любительского театра; занимал в своих спектаклях детей и обычных людей, не-актеров; использовал нефиксированный текст; обращался к жанру вербатима, то есть к живому тексту улиц.

Для меня инклюзия – это органическая часть современного искусства, где человек оказывается носителем реальности, а не художественного конструкта. Люди с ментальными и другими нарушениями возвращают нас к идее о том, что искусство изучает человека в его принципиальной ненормативности. Потому что человека с инвалидностью сделать нормативным практически невозможно.

Лично у меня тут включается инстинкт самосохранения: я понимаю, что все мы легко становимся конформистами, а люди с аутизмом не позволяют нам законсервироваться, закостенеть. Эти люди – инопланетяне, они совсем по-другому воспринимают окружающий мир. Мы три года работаем со студентами инклюзивного центра, но на каждом занятии встречаемся как будто с другими людьми. Вот почему мне кажется, что федеральному театру, которому больше всего грозит опасность стать косным и консервативным, показана именно такая радикальная форма выпадения из нормы.

Вы почти три года руководили социально-просветительским отделом БДТ. Чем Вы руководствовались, когда затевали проекты? Был ли на них социальный заказ или заказ шел от театра?

– Заказ был сформирован самим мифологическим образом БДТ, потому что этот театр когда-то символизировал собой фабрику смыслов, от которой все привыкли ждать мощных вызовов. Конечно, это представление о БДТ как о театре, который генерирует поводы для дискуссии, на моей памяти было не более чем мифом, потому что последние лет двадцать никаких по-настоящему дискуссионных спектаклей он не выпускал. Но запрос на это был, и когда Андрей Могучий пришел в БДТ, все ждали от него, что он снова сделает театр местом интеллектуального притяжения. Однако эпоха титанов, вроде спектакля «Идиот», который несколько лет был грандиозным высказыванием, миновала, и стало понятно, что надо искать другие варианты развития. Тогда Андрей Могучий позвал толпу театральной молодёжи, с которой мы всю эту историю раскачивали, чтобы создать серийность, не одно отдельно взятое мероприятие, а целую череду событий. Конечно, это была театральная утопия, многое так и не было реализовано, но кое-что выжило.

Например, педагогическая лаборатория, где нашей основной идеей было не учить педагогов учить детей театру, а пригласить их самих полюбить современное искусство. Проверьте, это работает: если вы читаете сами, ваши дети тоже будут читать (я могу судить об этом по своей дочери). Мы не давали педагогам прикладных инструментов, что именно делать на уроках, а приглашали вместе размышлять о театре. Если педагог разбирается в театре, если он понимает современное искусство и слушает современную музыку, то дети вокруг него тоже втянутся в орбиту современной культуры. Все ждали от нас (и до сих пор ждут) методичек, но мы не шли на поводу и продолжали считать, что педагогу нужно просто ходить в театр, учиться смотреть, дискутировать и т.д. Этот принцип, что ты не учишь других, а просто сам чем-то интересуешься, он очень правильный.

Инклюзивная лаборатория сделана так же: мы не воспитывали людей с аутизмом, а вовлекли их в то, что было интересно нам самим, то есть занимались театральным тренингом, пластикой, вокалом и т.д. Именно это и принесло плоды: Педагогическая лаборатория живет, потому что учителя приходят туда, где к ним относятся как к людям, а инклюзивная лаборатория работает, потому что все участники приходят в такое место, где все по-человечески, где ты оставляешь за порогом свои амбиции и погружаешься в мир другого. Самое главное, что нам удалось создать, – это пространство взаимного уважения, ведь, по сути, инклюзия и есть такое пространство.

Насколько это уникальный опыт? Существуют ли такие проекты на Западе?

Я бы не хотел здесь опираться на авторитеты, потому что в мировой практике можно найти подтверждение любому явлению. Гораздо важнее другое: то, что наш опыт оказался очень востребован и, в первую очередь, в регионах. Так, в Екатеринбургском ТЮЗе сейчас реализуется проект «ЗаЖивое!», премьера которого состоится в сентябре на фестивале «Реальный театр». Или вот фестиваль «Территория» стал регулярно проводить лаборатории, на одну из которых в апреле я еду в Томск. Эта модель работает, она резонансна, и единомышленников можно найти повсюду. Я убежден, что в театре, как и во всяком искусстве, всем движет только любопытство – если ты делаешь что-то интересное, то кто-то сразу обязательно подойдет и скажет, что тоже хочет попробовать. Нет лучшего просветительского инструмента, чем собственная продуктивная деятельность.

Чем именно вы будете заниматься в Томске? Как вообще устроена инклюзивная лаборатория?

В Томске будет проходить лаборатория инклюзивного театра «Акустика», так что я впервые буду работать со слабослышащими. Тут есть один безусловно вдохновляющий момент. Для меня очевидно, что артисты – люди, инстинктивно реагирующие на живую ситуацию. Чтобы вытащить нерв из текста, нужен очень долгий системный подход, но когда актер сталкивается с фактом реальной человеческой истории, то сразу же возникает резонанс. Другое дело, что актеры в частности и театр вообще очень зависят от того, какая сложилась команда и кто ее лидер. Это долгая история, которую невозможно сделать за десять дней, это не выход с диктофоном в руках на улицу для сбора интервью. Я сейчас ни в коем случае не унижаю вербатим, просто он имеет дело с привычными театральными инструментами, а здесь мы говорим о поиске нового языка – каждый раз нового, уникального именно для конкретной команды. Функция фестиваля заключается в том, чтобы помочь вести этот проект дальше, потому что жизнь регионального театра с его производственным циклом и потребностями отличается от наших столичных представлений о прекрасном.

Вот как раз про соотношение региональных и столичных театров я и хотела спросить. Вы можете сравнить свой опыт работы в Кирове и Петербурге? Насколько региональный театр вообще может быть конкурентоспособен?

Помню, однажды, кажется, в 2010 году, Анатолий Смелянский, который был тогда председателем жюри «Золотой Маски», сказал, что сложно сравнивать столичные театры и провинциальные, потому что столичные являются «сборной СССР». И, правда, ведь, к примеру, МХТ – это отнюдь не только выпускники школы-студии, но и лучшие артисты провинциальных театров. Сборная имеет такой ресурс, с которым сложно конкурировать.

Но если у столиц есть этот плюс ресурсности, то небольшие региональные театры обладают куда большим удельным весом культурного влияния. Если представить себе небольшой шахтерский город, где вообще ничего нет – ни кино, ни торгового центра – а есть только театр с колоннами, то именно у него есть возможность стать городским культурным центром. Бесполезно сравнивать технические возможности Новой сцены Александринки и театра в шахтерском городе, но если говорить об их влиянии, то в маленьком городе театр может стать властителем дум, а вот насчет столицы – большой вопрос.

Если говорить о продуктивности и результативности, то мяч, конечно, на стороне столиц, а если об энергии, то на стороне регионов. Кроме того, у региона есть еще одно преимущество: устойчивый коллектив. В столице сложно посвятить себя продолжительному проекту (так, наш спектакль в БДТ все время сталкивается с насыщенной событиями жизнью театра, плотным репертуаром, гастролями, фестивалями и т.д.), а когда работаешь в регионе, у тебя хоть и сложный производственный цикл, но все равно все вы в одной лодке. По факту, организовать длинный проект в регионах проще, так как связи между людьми там короче. И единомышленников в разных сферах проще найти. Например, чтобы в Питере отыскать музыканта или ученого-психолога, мне нужно пройти через какое-то количество инстанций, а в Кирове, чтобы найти специалиста в любой области, мне было достаточно сделать один звонок, и на следующий день человек сидел со мной в кафе, потому что ему было интересно. Спектакль «Вятлаг» (документальная постановка в Кировском театре в 2014 году – прим. «НГ») начался с того, что ко мне в кабинет постучал доктор наук, который принес самиздатовскую рукопись заключенного ГУЛАГа; в другой раз ко мне практически за руку привели композитора-электронщика. В регионе все связи как на ладони, и это очень облегчает работу худрука, если у него есть соответствующий запрос.

Значит ли это, что вы предпочитаете работать там, где существует правило одного рукопожатия?

Творческий человек живет разными циклами. Порой он аккумулирует какие-то навыки и энергию, а порой ее тратит. Я сейчас нахожусь в стадии ученичества, пытаюсь понять, как работает инклюзивный театр, как устроены длинные лаборатории. Теперь у меня есть опыт лаборатории длиной в три года. И мне кажется, что русский театр как раз начинался с таких вот длинных лабораторий (Мейерхольд, МХАТ, Терентьев, Таиров), а потом в девяностые годы (московские подвалы, Васильев, «Формальный театр») были заложены основы того театрального ландшафта, который мы сейчас имеем. Однако со временем мы подрастеряли этот ритм и опыт длинных лабораторий, научившись отлично делать короткие, которые длятся от четырех дней до двух недель, но такое блиц-существование мне кажется неполезным для театра. Оно мобилизует, но на короткую дистанцию, а нужно длинное дыхание. И сейчас я пытаюсь понять, как существовать в области инклюзии и в условиях лаборатории, при этом мне кажется, что это две стороны одного явления. Как только возникает длинный проект, я сразу в него включаюсь, потому что для меня это возможность понять, как работает альтернативная официальному театру система. А региональных приоритетов, будь то столица, Сибирь или что-то еще, для меня не существует. Для меня главное – найти себя.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Третий французский сезон фестиваля "Гаврош" открыл Театр де ля Виль

Третий французский сезон фестиваля "Гаврош" открыл Театр де ля Виль

Елизавета Авдошина

Детские спектакли из Европы будут показывать в Москве до 1 октября

0
303
Восток и Запад столкнутся на сцене

Восток и Запад столкнутся на сцене

Елизавета Авдошина

X фестиваль моноспектаклей SOLO будет идти 10 дней

0
816
ООО "Ромашка" не будет ставить "Гамлета"

ООО "Ромашка" не будет ставить "Гамлета"

Минфин прислушался к мнению руководителей культурных учреждений

0
1628
Спектакль Диденко "10 дней, которые потрясли мир" станет центральным событием выставки "Любимов и время"

Спектакль Диденко "10 дней, которые потрясли мир" станет центральным событием выставки "Любимов и время"

0
574

Другие новости

24smi.org
Загрузка...