Озеро Чеолан

Грация, изгиб спины… Рисунок Екатерины Богдановой

Теперь, задним числом, я спрашиваю себя: как мы могли не заметить, что он умирает? Ответ приходит простой: он этого хотел.

Кошки – гении маскировки, тихие стоики животного мира. Инстинкт велит им скрывать слабость до конца.

Его шерсть лоснилась, нос был влажным, а в глазах светилась ясность…

Мы не пропустили болезнь.

Мы просто дарили ему любовь, чтобы ее хватало, чтобы маскировать боль.

Он умирал, но все еще чувствовал себя в безопасности и тепле. Нашей любви хватило ему на то, чтобы до конца оставаться для нас веселым котом.

Конечно, его главной и единственной хозяйкой была моя жена – она взяла его котенком из питомника русских голубых.

Мы познакомились, когда коту Винсенту было три года. До этого я был равнодушен к домашним животным, поначалу я даже ревновал жену к этой серой скотине. Но скоро он меня покорил.

Это был портрет изящества.

Серый красавец с отливающей серебром шерстью и почти человеческим взглядом.

Грация… Изгиб спины при прыжке на подоконник, волнообразное движение хвоста… Интеллект читался во всем: как он разговаривал своими разными кошачьими голосами, как обходил препятствие, просчитывая траекторию, как выбирал место для наблюдения, в той паузе, которую выдерживал, прежде чем отозваться на зов.

Подводя итоги семи лет, я понимаю – я учился у него.

Он был лекарем. В горькие минуты он подходил и своим тихим «мяу» говорил: «Я здесь, я рядом».

Ложился рядом, и под рокот мурлыканья, под мерный стук его сердца, уходила тревога.

Он стал и моим тихим коллегой по психологической практике: во время сессий, чувствуя ритм работы, он деликатно устраивался рядом, никогда не попадая в объектив камеры.

Он примирял нас с женой, когда мы начинали говорить друг с другом на повышенных тонах. Он приходил и вопросительно мяукал, словно спрашивая: «Вы чего?»

Подолгу сидел у окна, задумчиво наблюдая за миром с сосредоточенностью мудреца. И только когда на подоконник садились птицы, в нем просыпался древний зов: он издавал отрывистый, почти музыкальный звук – щелкающее «эк-эк-эк», будто что-то внутри звучало помимо его воли.

По утрам он будил жену на работу – если она не вставала по будильнику, он мягко трогал ее лапкой за лицо, мурчал ей в ухо.

У меня с ним были свои ритуалы.

Я часто брал его на руки. Он прижимался ко мне своим теплым телом и урчал.

Мы бодались лбами, мурлыкая друг другу.

Иногда я притворялся, что нападаю: делал страшное лицо, рычал и поднимал руки, изображая, что хочу схватить его, а Винсент с воплем носился прочь по квартире, и в этом беге была не паника, а азартная, почти театральная игра.

Если приходилось уезжать, мы отвозили его в дом, где он родился. Ему там было хорошо: он играл с котятами, а заводчица с удовольствием присылала нам фото и видео, смеясь, писала, что наш Винсент проверяет все лотки и стучит лапой, требуя уборки.

Чистюля.

Он был яростным уборщиком. Он мог так громко закапывать свои дела в лоток, что казалось – разнесет весь туалет вдребезги.

Он был живым, а значит – не идеальным. Часто будил нас посреди ночи требовательным криком. Ел цветы, которые я дарил жене. Он терпеть не мог закрытых дверей, стучал лапой и скребся до тех пор, пока ему не открывали, так что уединиться было невозможно. Но в этом был весь он – неудобный, настоящий, наш.

А еще была его Тайная Игра – с двумя палочками, синей и розовой, с пушистыми хвостиками. Долгое время мы лишь догадывались о ней. Возвращаясь домой, мы почти всегда находили одну из них, аккуратно уложенную на ковре или диване. Предмет, предъявленный как загадка: «Смотрите, я играл. Но не скажу как».

Он спалился на двенадцатый день самоизоляции. Не выдержал. Схватил синюю палку, замер с ней в зубах, выгнул спину и заурчал победно, будто был величайшим охотником вселенной. Мы с женой рассмеялись. Он бросил игрушку, посмотрел на нас с уязвленным достоинством и спрятался за зеркало. «Так и знал», – должно быть, горько подумал он.

Теперь, когда мы приходили домой и находили палочку, аккуратно лежащую посреди кровати, жена говорила: «О, Винсент опять со своей девочкой играл».

Воспитанный аскет, он игнорировал любую человеческую еду – мясо, рыбу, питался исключительно кошачьим кормом. Только мягкие ириски, конфеты «Коровка» и печенье заставляли его терять волю.

Он выпрашивал кусочек конфеты с настойчивым мурлыканьем, брал его в зубы, относил в угол, играл с ним, как с добычей, лизал, катал по полу, а потом оставлял. Это была не еда, а церемония.

Неделю назад, оставшись с ним вдвоем, я пил чай. Он запрыгнул на соседний табурет одним бесшумным движением. Я протянул ладонь с «Коровкой», ожидая привычного спектакля.

Он аккуратно взял – я успел почувствовать на пальцах деликатное прикосновение его шершавого языка. Спрыгнул, унес добычу в зубах и съел конфету.

Потом облизывался с какой-то сосредоточенной серьезностью.

Теперь я понял.

Это был наш последний маленький праздник.

После его ухода я шел ночью по улице, думая, что Винсент прожил короткую, но счастливую жизнь. Этот кот не знал плохого к себе отношения.

От грустных мыслей меня отвлекли собаки, из темноты вышла целая стая – четверо дворняг: белый-альбинос, рыжая и две черных, одна поменьше, другая больше. Они появились неслышно, как духи городских джунглей, но сразу обозначили намерение. Сперва тявканье, потом угрожающий лай. Они сужали круг, показывая зубы – впереди белый альбинос-вожак. Я остановился. В обычной жизни я бы насторожился, но сейчас внутри была такая пустота, что страх не возник.

«Может, это Винсент передает привет», – пришла мне странная мысль, и я заговорил с вожаком ласково. Стал говорить псу что-то вроде: «Ты чего, дурашка?»

И произошло невероятное. Альбинос замолчал, сел, завилял хвостом. Это изменило настроение стаи: рычание сменилось поскуливанием, они обступили меня, тыкаясь мокрыми носами в ладони, и пошли рядом, прижимаясь к ногам.

Я шагал домой как вожак этой странной ночной свиты и думал, что Винсент, мой тихий учитель, научил меня быть своим в стае.

У подъезда я присел на скамейку покурить. Собаки лениво разлеглись вокруг меня. Докурив, я ушел. Но едва за мной закрылась дверь, как в ночи раздался хор – протяжный, гортанный, чистый вой. Они выли долго. А к их голосам примешался ровный гул холодильника за стеной. Этот странный оркестр – дикий вой и бытовое гудение – слились воедино. И я понял: это его реквием.

Друг написал, что коты уходят на Радужный мост.

Но нет.

Мой кот отправился не на радугу.

Он уплыл на озеро Чеолан – в наш с ним миф. Я выдумал его, но разве не из таких вымыслов состоит реальность? Озеро Чеолан – это метафизический ландшафт, где находят покой все утраченные сущности. Его вода – это зеркало, в котором отражаются не лица, а смыслы. Его берега поросли мхом из тишины. Туда и отправился Винсент, чтобы его частная, домашняя вселенная обрела вечные, универсальные очертания.

В старых картах это озеро называли Челн. Место считалось магическим, здесь действовал Закон Милосердного Забвения, стирающий память о боли, оставляя только суть: тепло шерстяного бока рядом и звук мягкого урчания.

Здесь Винсент наконец может не маскировать свою усталость.

Он пришел оттуда, изящный, серый дух домашних джунглей. Он научил меня своему языку: языку молчаливого присутствия, языку маленьких радостей и дикого триумфа с палочкой в зубах. А напоследок – языку дикой ночи, языку стаи, что признаёт тебя своим.

И теперь я знаю. Он не умер. Он сменил форму.

Иногда он – это внезапно наступившая тишина. Не та, что пугает, а та, что обволакивает. Та, в которой слышно биение сердца дома. Его тишина.

Иногда – шелест листвы за окном.

А в самые трудные ночи он может прислать целую стаю бездомных ангелов, псов с мокрыми носами, чтобы они окружили тебя, провели через тьму и взвыли хором под твоим окном.

Потому что тот, кто однажды научился бодаться лбом с маленьким, мурлыкающим богом, навсегда принят в его племя.

Озеро Чеолан.

Там, где спит мой лев.