Драка, поцелуй, очередь

Специально для мужчин: официальное название круглого лука – репчатый. Винсент ван Гог. Натюрморт с чертежными досками и луком. 1889. Музей Креллер-Мюллер, Оттерло, Нидерланды

Страх и трепет

Тишина была резкая, как яркий свет. Оглушительная. Невыносимая тишина. Хуже любого громкого звука. Наконец поехали. Миша и Катя сидели в маршрутке совсем одни. Она смущенно поглядывала в окно, он нервно болтал ногой.

– Ты обрадовалась не потому, что я предложил проводить, – наконец вырвалось у него. 

– А почему же?

– Да потому что боишься ехать одна в свой стремный райончик.

Она изобразила презрительный смешок, и от этого Мише стало чуть легче.

– Скажешь, нет? – взвился он. Какая же она, блин, красивая. – Тебе бы хотелось, чтобы Женька тебя вызвался проводить. Да, да, наш капитан, наш баскетбольный гений! Косая сажень! Вперед к победе! Ни шагу назад!

Катя смешливо поморщилась. А все-таки совсем не тихоня. Вовсе он не зануда. Мишу несло.

– Ты думаешь, не видно, как ты вся в улыбке разъезжаешься, когда он забивает? Я с заднего ряда и то видел!

– Ну чего ты там видел, Миша? – устала наконец от упреков Катя. – Ты дальше своего Кьеркегора в защитной обложке ничего не видишь!

– Да? Да? – чуть не вскакивая с места, закричал Миша. – А чего ты тогда улыбаешься? Чего улыбаешься?!

В это время водитель резко тормознул, распахнул дверь и выскочил из машины. В окно Миша увидел, как тот схватился в драке с мужчиной, вылезшим из черного, с заниженным капотом, автомобиля. У одного из них была бита, у другого – небольшой нож. На оконное стекло слева от Кати брызнула капля крови. Потом в то же место ударился затылок водителя. Кажется, его душили. Катю, ничего, казалось, не смущало. Она достала из рюкзака помаду с зеркальцем и стала неспешно красить губы. Миша не знал, на что и смотреть: на Катю или на дерущихся. Тот, что из черной машины, успел уже потерять передние зубы, по подбородку его стекали бордовые струйки. Закончив красить губы, Катя застегнула рюкзак, повернулась к Мише и погладила его по щеке.

– Улыбалась я, Мишка, потому, что быть лучшим в баскетболе на философском факультете – это тупо. – Она потянулась к нему и поцеловала в губы. – А провожать меня не надо. До завтра, Миша!

Катя открыла дверь, отчего Мишу обдало мягким весенним ветром. Дубасившие друг друга мужчины уже скатились на землю. Катя отшвырнула носком туфельки валявшуюся биту и исчезла в вечернем воздухе. C улицы доносились хрипы и мат. Миша осторожно трогал пальцами выпачканный помадой рот и улыбался.

Луковый суп

Витя торопливо толкал тележку к овощным рядам и читал сообщение от Марины: «Багет, масло слив., белое сухое, чеснок 4 головки…»

– То есть как – «4 головки»? – не понял Витя. Он вышел из «Вотсапа» и набрал номер жены.

– Алло! Марина! Я в магазине.

– Конечно, и я даже знаю, кто тебя туда отправил, – хихикая, сообщила Марина. Вите смеяться не хотелось. Его родители первый раз за два с лишним года приехали к ним в Париж и вот-вот нагрянут на обед. А у них – шаром покати.

– Милая, я насчет чеснока. Четыре головки чеснока – это как? Что, оторвать от одного целого созвездия четыре головки?

На заднем фоне у Марины слышны были веселые женские голоса и звук пилки, ездящей по ногтям. Вжих-вжух, вжих-вжух.

– Витюш, одно целое созвездие у тебя вместо мозга, – ласково объяснила жена, – а у чеснока – головка. А то, о чем ты думал, называется зубчик.

– Черт, – сказал Витя и бросил в тележку четыре головки чеснока. – Марин, а ты успеешь? Что, обязательно было сейчас маникюриться? 

– Вить, пока ты там разберешься, я тут всю спа-программу пройду. Бросив трубку, Витя покатил тележку дальше, но через пару шагов замер снова, вглядываясь в экран смартфона. «Лук», – прочитал он.

– Марина! – раздраженно начал он, снова набрав ее номер. – Некоторые слова имеют несколько значений – знаешь ты это?

Марина молчала.

– Например, лук, – продолжал Витя, как ему казалось, очень саркастично. – Лук – это, во-первых, и боевое оружие...

Марина опять засмеялась и сказала кому-то «juste rouge», «просто красный».

– Я рад, что ты не падаешь духом, – снова съехидничал Витя, – но меньше часа, меньше часа у нас есть, чтобы приготовить этот чертов луковый суп!

– Луковый суп – это, кстати, твоя идея. Я могла бы пожарить картошечку... – почти нежно сказала Марина.

– Картошечку! Что, они в Париж за картошкой приехали?! – не унимался Витя. – Какой лук, блин? – наконец спросил он.

– Репчатый.

– Какой еще репчатый?! 

Через пять минут споров Витя забросил в тележку охапку луковиц и помчался к кассе. Из четырех касс работала только одна, и очередь для такого небольшого магазина была просто несусветная – человек двадцать. В воздухе ощущалось дружелюбие. Витя нервничал. Когда перед ним оставалось только два человека, кто-то дотронулся до его плеча. Витя обернулся и увидел маленькую старушку, которая держала в заметно трясущихся руках бутылку негазированной воды.

– Пропустите? – спросила она по-французски. – У меня только водичка...

Витя скривился и подумал про нее гадкое. 

– Конечно, – все же выдавил он, но следом ему в поясницу уже тыкал концом чупа-чупса мальчонка лет девяти.  У него была корзинка, полная чупа-чупсов.

– Пустите, а? Меня мама ждет, – сказал он Вите тоненьким – таким же, как он сам, – голоском.

– Нет, – зло улыбнулся Витя и передразнил дурацким голосом. – Меня тоже мама ждет.

Вышло это громче, чем он хотел. Слава богу, в кармане завибрировал телефон.

– Мама! – воскликнул Витя так, будто та, как в детстве, разбудила его после страшного сна.

– Привет, Вивунчик! – весело отозвалась мама. – Мы с папой уже в такси. Во Франции все так ужасно водят? Вивунчик, но самое плохое, что мы с папой видели тут за сутки, – это луковый суп. Редкая гадость – и поди ж ты, на каждом углу!

Витя опустил телефон, повернулся лицом к очереди, и, театрально проведя рукой в сторону кассы, крикнул:

– Allons enfants de la Patrie!*

* «Вперед, сыны отечества!» – первая строчка французского гимна.