0
3456
Газета Печатная версия

18.01.2023 20:30:00

Приезжайте через десять лет

Уэллс, Ленин и Сталин, или Путешествия фантаста в страну грез и фантазий

Геннадий Евграфов

Об авторе: Геннадий Рафаилович Гутман (псевдоним Геннадий Евграфов) – литератор, один из редакторов альманаха «Весть».

Тэги: проза, история, ссср, герберт уэллс, ленин, политика, фантастика, сталин


проза, история, ссср, герберт уэллс, ленин, политика, фантастика, сталин Одним из западных интеллектуалов, желавших разобраться в происходивших событиях в России, был Герберт Уэллс. Фото из архива Лондонской школы экономики и политических наук

«Какое государство вы стремитесь построить?» («неопрятный человечек в Кремле»)

После Октябрьского переворота в России Запад был чрезвычайно обеспокоен Марксовыми идеями мировой революции и ждал, что Ленин пойдет дальше. Политики, писатели, журналисты пытались понять, что творится в головах большевистских вождей, и каждый, исходя из своих представлений, рисовал дальнейший ход событий.

Одним из западных интеллектуалов, желавших разобраться в происходивших событиях, был Герберт Уэллс. Случай увидеть все своими глазами представился, когда в 1920 году видный большевик Лев Каменев (в Лондоне он пытался наладить мирные отношения между двумя странами) пригласил его посетить новую Россию. Уэллс приглашение принял, приехал в Петроград и увидел Россию… во мгле – переживающей великую катастрофу после краха империи, лежащей в разрухе, с неработающими заводами, с людьми, влачащими жалкое существование в беспросветной нищете.

Он добивался встречи с Лениным – добился, и после беседы с вождем мирового пролетариата от предубеждений против него не осталось ни следа: он увидел человека, твердо убежденного в правоте того, что ему удалось сделать с Россией, и уверенного, что принес ей счастье.

Через весь разговор проходили две основные темы. Гость спрашивал: «Как вы представляете себе будущую Россию? Какое государство вы стремитесь построить?» Ленин отвечал вопросом на вопрос: «Почему в Англии не начинается социальная революция? Почему вы ничего не делаете, чтобы подготовить ее? Почему вы не уничтожаете капитализм и не создаете коммунистическое государство?»

Беседа все время вертелась вокруг этих тем.

Уэллс говорил о своей вере в западный капитализм – он может стать «цивилизованным» и «превратиться во всемирную коллективистскую систему», Ленин убеждал своего собеседника: капитализм не может перерасти в социальное единство или всемирное единство, классовая борьба неизбежна, капиталистический строй должен быть уничтожен везде и всюду, перестройка общества начнется с установления диктатуры пролетариата.

Разговор зашел о больших городах при коммунизме, председатель Совнаркома рассказал о плане электрификации огромной страны. Автору книги «Современная утопия», написанной в 1905 году, план председателя Совнаркома показался величайшей утопией 1920 года: «…Ленин, который, как подлинный марксист, отвергает всех «утопистов», в конце концов сам впал в утопию, утопию электрификации». Которая все-таки состоялась, опровергнув мнение Уэллса.

Политик рисовал перед писателем-фантастом фантастическую Россию будущего – мощную индустриальную державу с перестроенными городами и деревнями, огромными заводами и фабриками, новыми транспортными магистралями и шоссейными дорогами. Писатель спорил, пытался доказать, что «большевикам придется перестроить не только материальную организацию общества, но и образ мышления целого народа»: новый мир можно построить, только изменив психологию народа крестьянской страны – страны патриархальной, старозаветной.

«Приезжайте снова через десять лет, – предложил Ленин, – и посмотрите, что сделано в России за это время».

Уэллс покидал Москву вполне убежденным, что «коммунизм, несмотря на Маркса, все-таки может быть огромной творческой силой». Хотя во время спора по самым разным вопросам оба собеседника так и не пришли к единому мнению.

В книге «Россия во мгле» Уэллс назовет Ленина «кремлевским мечтателем» и «изумительным человеком».

Через десять лет в воспоминаниях «Опыт автобиографии» – «неопрятным человечком в Кремле».

Книга «Россия во мгле» впервые выйдет в Харькове в 1922 году.

Книга «Опыт автобиографии» – в 2007 году в Москве.

От «Гамлета» в МХТ до водки в чайной (русский калейдоскоп)

Герберта Уэллса заметили в России в конце XIX века после научно-фантастического романа «Война миров», опубликованного в 1897 году и вызвавшего интерес в англоязычном мире. И уже в 1901-м издательство Пантелеева в Санкт-Петербурге выпустило в свет четырехтомное собрание сочинений английского фантаста.

Уэллса попросили написать к собранию предисловие – рассказать о себе. Он написал, но рассказал не только о себе, но и о том, какой ему представляется Россия: «Я представляю себе страну, где зимы так долги, а лето знойно и ярко; где тянутся вширь и вдаль пространства небрежно возделанных полей; где деревенские улицы широки и грязны, а деревянные дома раскрашены пестрыми красками; где много мужиков, беззаботных и набожных, веселых и терпеливых; где много икон и бородатых попов, где безлюдные плохие дороги тянутся по бесконечным равнинам и по темным сосновым лесам…»

В 1914 году ему представилась возможность увидеть реальную Россию – и настоящих крестьян в деревне Вергежа, неподалеку от Новгорода, и модников на Невском, и богомольцев в Кремле, и чайные, где из-под полы торговали водкой, и «Гамлета» в Художественном театре в постановке своего соотечественника Гордона Крэга, в которой блистал гениальный Качалов. Россия была разной – пестрой, разнохарактерной и разношерстной, и походила на калейдоскоп, в котором постоянно сменялись лица, явления и события.

Разобраться в этом было непросто, в публицистике не получилось, и он через четыре года напишет роман «Джоанна и Питер: история обучения», в котором герой во время пребывания в России побывал в Государственной думе, где оказался перед портретом государя-императора: «Перед ним стояла фигура самодержца, с длинным неумным лицом, в четыре раза больше натуральной величины, одетая в военный мундир и высокие кавалерийские сапоги, приходившаяся прямо под головой председателя Думы. Портрет этот был таким же явным оскорблением, вызовом самоуважению русских людей, каким был бы грубый шум или непристойный жест. «Вы и вся империя существуете для меня», – говорило глупое лицо этого портрета в сдвинутой набекрень папахе и с лежавшей на рукоятке сабли дряблой рукой».

Ошибся дверью (русский роман)

По прилете в Петроград Горький предложил гостю остановиться у себя на Кронверкском. В доме хозяйничала Мария Будберг. Это она показывала ему приходящий в себя от разрухи послереволюционный Петроград, водила в Летний сад, в Эрмитаж, а однажды веровавшего только в Человека (именно так – с большой буквы) завлекла в Исаакиевский собор, где проходила служба. Относившийся с долей изрядного скептицизма к вере, отвергавший христианское учение о Троице, поклонник Конта и Спенсера, проповедник научного гуманизма к проповеди остался холоден – восхитился лишь красотой творения Монферрана, но и этого было достаточно, чтобы между ними пробежала искра. А через несколько дней он «случайно» перепутал двери и оказался не в отведенной ему комнате, а в ее спальне. Она его не оттолкнула и любила в ту ночь так, как умела любить только она…

54-летний Уэллс влюбился как 21-летний юноша, не успевший стать мужчиной. Мария Закревская, которую близкие звали Мурой, а Горький «железной женщиной», показала известному в английских литературных кругах «великому бабнику», как может любить в Петрограде русская женщина, бывшая жена дипломата Ивана Бенкендорфа, бывшая любовница чекиста Петерса, больше чем секретарша автора поэмы «Девушка и смерть», о которой Сталин отзовется: «Эта штука сильнее, чем «Фауст» Гете (любовь побеждает смерть)».

Он позовет ее в Лондон, она откажется, но Уэллс не забудет о той ночи…

После 1925 года Мура не раз приезжала к нему из Сорренто, где жила с Горьким, и он каждый раз просил ее не возвращаться, а она, непостижимая и недостижимая, все равно возвращалась к своему «ангелу-хранителю». И только тогда, когда «бес» поманил «ангела» в Россию, посулив все мыслимые и немыслимые блага (бывший особняк капиталиста Рябушинского станет особняком пролетарского писателя; Нижний Новгород, где он родился, получит его имя, как и самолет АНТ-20; а когда Госиздат приступит к изданию первого полного собрания сочинений на родине, появятся большие деньги), она приедет к Уэллсу и останется с фантастом, сохранившим к ней фантастическую любовь, навсегда.

Ей, привыкшей к свободе, возвращаться в Советский Союз не хотелось. Даже при сознании того, что она будет кататься как сыр в масле. Каким-то обостренным, неженским чутьем понимала: жизнь там всегда висит на волоске. Тем более «подруги Горького», так много знающей о своем покровителе. И потому выбрала свободный Лондон, а не красную Москву.

А Горький, оставив часть архива на ее попечение, то, что нельзя было взять с собой по политическим мотивам, в 1928-м вернулся в СССР.

«Искренний, порядочный и честный…» (заблуждения фантаста)

В 1934 году, после своей поездки в Вашингтон и беседы с Франклином Рузвельтом, Уэллсу захотелось сравнить американского президента и советского вождя: «…понять, – вспоминал автор «Облика грядущего», – насколько эти два мозга стремятся к созданию социалистического Мирового государства, в котором я вижу единственную надежду для человечества».

22 июля он прилетел в Москву.

Если говорить сегодняшним языком – она похорошела, от полуразрушенного мегаполиса не осталось ни следа. Он увидел город, охваченный строительной лихорадкой: повсюду возводились новые жилые каменные кварталы, сквозь старые деревянные прорубались широкие магистрали, строились заводы, фабрики и клубы.

Все было бы замечательно, если бы не незнание языка и «дружеские объятия» «Интуриста».

На следующий день его принял Сталин, который нашел для английского писателя три часа времени: пусть автор книги «Война миров» донесет до буржуазного Запада, что думает о войне и мире Кремль.

Уэллс начал со своего недавнего разговора с президентом Рузвельтом, изложил свои взгляды на мировое сотрудничество между Востоком и Западом и идею создания мирового государства, целью которого станет высокоорганизованное мировое сообщество, избавленное от политических разногласий. Ему показалось, что в Соединенных Штатах думают о создании планового, социалистического общества. Не усматривает ли мистер Сталин идейного родства между Вашингтоном и Москвой, спросил Уэллс. Кремлевский затворник, неторопливо попыхивая трубкой, вперяясь ястребиными желтоватыми зрачками в своего наивного собеседника, пригладил жесткие усы, бросил взгляд на вызванного в Кремль в качестве переводчика заведующего отделом печати и информации НКИД СССР Уманского, старающегося не пропустить ни единого слова, ответил, что такой связи он не усматривает: у страны, откуда приехал его гость, другая цель, чем в его стране, и о социализме там, где на банки и заводы сохраняется частная собственность, не может быть и речи.

Затем началась продолжительная дискуссия по самым разным вопросам на самые разные темы – о бедности и богатстве, роли научно-технической интеллигенции, советской пропаганде в странах Запада. Писателя Уэллса интересовал вопрос свободы слова в Советском Союзе. Он обобщал, Сталин сделал вид, что не понял, или понял так, как понял, – признал ее необходимость, критика, безусловно, нужна, но только в пределах парторганизаций, где критикуют свободно и бесцеремонно. Критику извне категорически отверг: зачастую бывает предвзятой.

В «Опыте автобиографии» Уэллс признается, что беседа получилась «нескладной», но там же напишет о впечатлении, которое произвел на него хозяин Кремля: «…ожидал встретить безжалостного, жестокого доктринёра и самодовольного грузина-горца, чей дух никогда полностью не вырывался из родных горных долин…» – увидел «человека искреннего, порядочного и честного», в котором «нет ничего темного и зловещего».

Чем и объяснил «его огромную власть в России».

Сталин очаровал собеседника, фантаст разглядел в нем не фанатика и доктринера «черствого, самонадеянного человека», а «одинокого властолюбца», наделенного «чудовищным, невыносимым характером» и умом, «свободным от шор догматизма», и был вынужден признать, что «он не просто угнетал и тиранил Россию – он управлял ею, и Россия под его руководством набирала силы».

Какие силы «наберет» Россия, покажет 41-й год.

Высшей точки «угнетения и тиранства» «верный ученик Ленина, лучший друг советских физкультурников, врачей, железнодорожников, учителей, механизаторов, колхозников» и так далее достигнет в 37-м.

Такую близорукость можно объяснить только тем, что эмигранты из России в Англии, твердившие, по словам Уэллса, о «зверствах большевиков», ничего, кроме презрения, у него не вызывали. Очевидно, он считал все их истории фантастическими выдумками и вряд читал статьи и книги выброшенных на другой берег русских писателей и советских невозвращенцев, выходившие в других европейских столицах – Берлине, Париже или Варшаве.

Может быть, и поэтому в 1934 году недоучившийся семинарист Сталин обвел выпускника Педагогической школы наук Уэллса вокруг пальца, как через три года обведет и выпускника Мюнхенского университета, интеллектуала Фейхтвангера, посетившего Советский Союз и написавшего книгу «Москва, 1937», в которой, по сути, оправдал репрессивную политику «кремлевского горца».

Из всех западных интеллектуалов – «полезных идиотов», сочувствующих первой в мире стране социализма (авторство броской и удивительно точной формулы приписывается Ленину), «величайшему гению всех времен и народов» не удалось обмануть лишь французского писателя Андре Жида, который вместо ожидаемых славословий СССР и «вождю мирового пролетариата», под чьим «мудрым руководством» (из тогдашних газет) и был построен социализм (при котором в лагерях сгинули сотни тысяч человек), написал в 1936 году книгу «Возвращение из СССР», где рассказал про общество, лишенное свободы мыслить, говорить и писать правду – про жизнь, где правят страх, насилие и ложь.

Сталин всегда с каким-то пиететом относился к слову, может быть, это шло с его семинарских времен, когда мальчишкой он изучал Библию – помните первую строку Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»? Семинарист вырос, стал «богом», и слово его стало «богом» для миллионов подданных, и потому к слову, им сказанному, относился более чем серьезно. Тем более в случае, когда его слово будет донесено до западного мира.

30 августа вождь послал исправленную им стенограмму своему помощнику Двинскому с припиской: «Т. Двинский! Посылаю просмотренную стенограмму беседы с Уэльсом. Снимите копии (оригинал оставьте в архиве – моем) и отдайте три копии Уманскому (Уманскому покажите оригинал и мои поправки в тексте) – одну из них для Уэльса, другую для Майского, третью для него самого, – остальные же экземпляры разошлите членам Политбюро для сведения. Сделать все это надо немедля... Привет!»

Уэллс внес свою правку, Сталин с ней согласился, только указал, что в «заголовке вместо «Беседа с английским писателем» нужно сказать: «Беседа т. Сталина с английским писателем» и т.д.», но авторскую «надпись над заглавием – «И. Сталин» – вычеркнуть» (вождь был необычайно скромен).

В таком виде беседа и появилась в сентябре в теоретическом и политическом журнале ЦК ВКП(б) «Большевик».

В октябре ее опубликует левый британский еженедельник New Statesman and Nation.

Из «Опыта автобиографии», Лондон, 1934 (без комментариев)

«Я ожидал увидеть Россию, шевелящуюся во сне, Россию, готовую пробудиться и обрести гражданство в Мировом государстве, а оказалось, что она все глубже погружается в дурманящие грезы советской самодостаточности. Оказалось, что воображение у Сталина безнадежно ограниченно и загнано в проторенное русло; что экс-радикал Горький замечательно освоился с ролью властителя русских дум. Для меня Россия всегда обладала каким-то особым очарованием, и теперь я горько сокрушаюсь о том, что эта великая страна движется к новой системе лжи, как сокрушается влюбленный, когда любимая отдаляется.

Лишний раз подтвердилась все та же истина: теперь, в нашу эпоху, всеобщей свободе и изобилию способны помешать только оковы мышления, эгоцентричные предубеждения, навязчивые идеи, неверные толкования, алогичные принципы, подсознательные страхи, да и просто непорядочность, возобладавшая над человеческими умами, в особенности – над теми, которые занимают ключевые позиции. Всеобщая свобода и изобилие вполне достижимы, но не достигнуты, и мы, Граждане Будущего, бродим по сцене современности, как пассажиры на палубе корабля, когда порт уже ясно виден, и только неполадки в штурманской рубке мешают в него войти. Многие люди, занимающие ключевые позиции в мире, для меня более или менее доступны, но мне не хватает силы, которая могла бы соединить их. Я могу с ними говорить, даже выбить из колеи, но не могу сделать так, чтобы они прозрели...»

P.S. Эпоха кончилась…Рассеялась ли мгла?..


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Экс-президенту США бросает вызов его протеже

Экс-президенту США бросает вызов его протеже

Данила Моисеев

В Республиканской партии обостряется борьба между Трампом и Десантисом

0
1358
Тунису предрекают вторую арабскую весну

Тунису предрекают вторую арабскую весну

Равиль Мустафин

Низкая явка на выборах подрывает доверие к президенту страны

0
759
Как театр актуализирует большую литературу в контексте времени

Как театр актуализирует большую литературу в контексте времени

Елизавета Авдошина

Прозаизация сцены

0
1014
Архивисты из Госбезопасности остались без добычи

Архивисты из Госбезопасности остались без добычи

Алексей Казаков

Спецоперации болгарской разведки в Ватиканской библиотеке

0
1136

Другие новости