Юрий Юдин
Кошмар – это всего-навсего нора Кролика, в которой застрял Винни-Пух.
Кадр из мультфильма «Винни-Пух идет в гости». 1971
В нынешнем году исполняется 100 лет сказке о Винни-Пухе – сочинению Алана Александра Милна. А в конце минувшего года стукнуло 155 лет другой знаменитой английской сказке – «Алисе в Стране чудес» Льюиса Кэрролла.
Математик, логик и диакон англиканской церкви Чарльз Доджсон (1832–1898), писавший под псевдонимом Льюис Кэрролл, был ровно на полвека старше драматурга, фельетониста и военного пропагандиста Милна (1882–1956). Интересно также, что оба писателя родились и умерли в январе. Не знаю, какой урок отсюда можно извлечь, – но астрологи и адепты календарной магии, вероятно, знают.
«Винни-Пух», насколько я знаю, считается самой популярной детской книгой в Британии за последние 150 лет. «Алиса в Стране чудес» заняла в этом рейтинге второе место. Притом что детская английская литература весьма богата и с завидной регулярностью (примерно раз в десять лет) плодит новые бестселлеры. Но общая и традиционная иерархия именно такова. В нашем отечестве русская версия «Винни-Пуха» в пересказе Бориса Заходера лидирует с большим отрывом. Все прочие переводы сказки Милна, числом около десятка, по тиражу не дотягивают до шедевра Заходера даже в совокупности («Вам всем вместе такого сна не увидеть», как говорил один из героев культовой кинокомедии). Хотя среди переводчиков выделяются имена детской писательницы Ирины Токмаковой и философа Вадима Руднева. Что же касается «Алисы в Стране чудес», тут вне конкуренции академический перевод Нины Демуровой. Хотя пересказ «Алисы», сделанный Борисом Заходером, также востребован. А среди других переводов и пересказов (всего их насчитывается три десятка) стоит упомянуть труды Владимира Сирина-Набокова и замечательного стихотворца Марка Тарловского.
Но в целом «Алиса» событием русской литературы, как это произошло с заходеровским «Винни-Пухом», по моим ощущениям, все-таки не стала. Сказки Кэрролла о похождениях девочки Алисы в Стране чудес и в Зазеркалье популярны скорее среди комментаторов и толкователей, экранизаторов и создателей радиоспектаклей. Причина, вероятно, в том, что блестящие парадоксы Кэрролла труднее поддаются переводу, чем вкрадчивый юмор Милна.
Размеры и масштабы
Страна чудес у Кэрролла располагается глубоко под землею, в «мире навыворот». Алиса попадает туда, провалившись в кроличью нору, переходящую в бездонный колодец. При желании всю Страну чудес можно интерпретировать как кроличью нору необъятных размеров. Хотя населена эта нора самыми разнообразными и диковинными существами. Впрочем, для английских детских книжек это ситуация привычная. Там широко известен, например, цикл сказок о Кролике Питере (1902–1912) пера Беатрис Поттер. То же относится к сказке Ричарда Адамса «Обитатели холмов» (в оригинале Watership Down – «Уотершипский холм», 1972). Плодовитые и домовитые хоббиты из сказочного цикла Джона Толкина также невольно проецируются на кроликов – благодаря внешнему обличью и созвучию hobbit («житель норы») – rabbit («кролик»). Да и в Зачарованном лесу у Милна «родные и знакомые Кролика» составляют большинство сказочного народонаселения, хотя среди главных героев никогда не фигурируют.
Очутившись в Стране чудес, Алиса превращается то в великаншу, то в карлицу, отведав чудесного гриба, волшебного пирожка или магического эликсира. Действие протекает по логике сновидения – и сновидением в итоге и объясняется. Причем это сон, несомненно, кошмарного характера – только ужасное из него удалено, потому что сказка все-таки детская. Выходит, нонсенс – это кошмарное минус ужасное. Выражение «кошмарный ужас» я услышал когда-то из уст одной дамочки. Идиому «абсурдный нонсенс» образовал самостоятельно, по аналогии (…).
Вон из кроличьей норы
Катя Метелица пишет про «Винни-Пуха»:
«Мой ночной кошмар даже пересказывать стыдно; я как Александра Епанчина у Достоевского – она видела настолько невинные сны, что даже ее маменька говорила «тьфу, право, как не интересно» и считала за это Александру коровой. Мне часто снится, что я в какой-то комнате без окон и дверей, типа землянки, совершенно одна, и мне нужно оттуда выбраться. Но там есть единственный вылаз, он высоко-высоко под потолком и такой узкий, что я в нем обязательно застряну… Любой фрейдист, конечно, будет толковать этот сон как память о родовой травме или что-то в этом роде. Но я боюсь, что все гораздо глупее. Потому что в моей землянке есть обстановка, по-викториански уютная, почти игрушечная, с узорчатыми обоями, с нарядной мебелью, с картинами в рамочках, и я совершенно уверена, что этот кошмар навеян иллюстрациями художника Диодорова к книжке «Винни-Пух и все-все-все», которую мы читаем на ночь с младшим сыном; то есть мой кошмар – всего-навсего нора Кролика, в которой однажды застрял Винни-Пух, когда объелся и растолстел. Но это не мешает мне каждый раз просыпаться в холодном поту».
«Любой фрейдист», вероятнее всего, скажет, что одно другому никак не мешает. Сон может быть спровоцирован чтением на ночь. Но родовые («перинатальные») переживания тоже ведь никуда не денутся: они, как Хемингуэев праздник, всегда с тобой. В общем, в недрах абсурдного нонсенса прячется кошмарный ужас; поэтому, собственно говоря, и смешно.
Смешное страшилище
Михаил Бахтин в книжке о Рабле говорил о грандиозной роли космического страха. Темная память о космических переворотах прошлого и смутный страх перед грядущими космическими потрясениями «заложены в самом фундаменте человеческой мысли, слова и образа». Но уже с глубокой древности оружием против страха служил смех: «Эта борьба с космическим страхом опиралась не на отвлеченные надежды, не на вечность духа, а на материальное начало в самом человеке… Именно образы телесного низа имели преимущественно микрокосмическое значение… Космическая катастрофа, изображенная с помощью образов материально-телесного низа, снижается, очеловечивается и превращается в смешное страшилище».
Идентификация Кролика
Следует сразу оговориться, что Зайца и Кролика древние мифы не различают. Так же как Волка и Собаку или Мышь и Крысу. В этом смысле в кэрролловской сказке Мартовский Заяц – диковатый и безумный двойник цивилизованного и благовоспитанного Белого Кролика. Александр Гура, крупнейший знаток славянской животной мифологии, пишет: «Заяц – животное, наделяемое в народных представлениях эротической (фаллической) символикой и демоническими свойствами». К жениху обращаются как к зайцу в русских свадебных величаниях. У восточных славян есть сказки о зайце, обесчестившем лису или волчицу. Заяц олицетворяет плодовитость. Та же символика прослеживается и в Западной Европе, и в США: достаточно напомнить, что ушастый кролик является эмблемой мужского журнала. У Кэрролла и Милна эта эротика почти неощутима – сказки их адресованы детям и бесполы примерно в той же степени, как советское кино. Но сходство вызволения Винни-Пуха из кроличьей норы с трудными родами все-таки бросается в глаза. Заяц, по словам Гуры, связан и с нечистой силою. Русский леший может нагнать или угнать целые стаи зайцев, проиграть их в карты соседу-лешему. В болгарской сказке дьявол скачет верхом на зайце. Черт в образе зайца перебегает дорогу и заманивает в чащу. Заяц, вовремя пересекший дорогу, уберег Пушкина от поездки в Петербург из Михайловского и возможного появления в стане декабристов на Сенатской площади.
