Константин Арбенин Был у нас в армии, в учебной роте, солдат по фамилии Бедняков, деревенский парень из русской глубинки. Выглядел как хрестоматийный крестьянин – небольшого роста, сухонький, сутулый, с толстыми рыбьими губами на добродушном рябом лице. Пилотка сидела на нем как влитая, а большие сапоги слегка волочились и хлюпали. Он все время кашлял и прихрамывал, и по его внешности и походке невозможно было что-то определенное сказать о его возрасте: это был такой молодой старичок. Никогда ни с кем Бедняков не заговаривал первым, но всегда охотно и приветливо отвечал на вопросы, помогал и делился чем мог, будь то опыт или еда. На любом месте начинал обустраиваться, что-то мастерить, руки его всегда были заняты делом. Представлялся он, проглатывая в своей фамилии звук «е» и нарочито вытягивая «я»: «курсант Бдня-аков». И ни на что не обижался. Да его особо и не обижал никто, рука не поднималась. Но самым интересным в Беднякове была невозмутимая покорность любым поворотам судьбы, стоический крестьянский фатализм. Вокруг ломался привычный уклад жизни, все мы, юные солдатики, выли от новых правил и установок, от физических перегрузок и нравственного произвола, а его ничто не брало. Казалось со стороны, что он познал некий специальный деревенский дзен.
Минула первая неделя нашей службы, когда в роту прибыл нарочный из штаба батальона и сообщил, что на очередном медосмотре в организме рядового Беднякова были обнаружены какие-то нюансы, не совместимые со службой в рядах Советской армии. Курсанту предписывалось собрать свои вещи и ожидать прибытия документов из строевой части, чтобы отправиться с ними домой в деревню. Эта процедура внезапной демобилизации по состоянию здоровья называлась словом «комиссование», а само слово произносилось молодыми солдатами с нескрываемым вожделением: в армии комиссование было сродни чуду.
Все мы остолбенели от такого внезапного везения, побелели от лютой зависти к своему невзрачному товарищу, но тот и бровью не повел. Не обрадовался и не удивился, а принял известие как должное. Только вздохнул и сказал:
– Ну что ж, стало быть, домой поеду.
Потом улыбнулся своим большим ртом и стал собирать вещмешок.
В ожидании документов Бедняков просидел дня три или четыре в казарме, не принимая ни в чем участия, что-то мастеря, что-то зашивая и штопая, как бы уже выведенный за скобки армейской жизни, пока не прибежал новый нарочный и не сообщил, что концепция изменилась. Выяснилось, что писари медсанбата что-то напутали: со здоровьем у Беднякова все нормально, поэтому комиссование отменяется, он может возвращаться в строй. Мы все обалдели от таких новостей, способных сбить с ног, казалось, любого человека, но курсант Бедняков принял весть с ангельским спокойствием.
– Ну что ж, – вздохнул он, – стало быть, остаюсь.
Улыбнулся – и принялся доставать вещи из мешка и раскладывать их на прежние места.
Он с ходу влился обратно в коллективную жизнь учебки, как будто и не пропустил эти несколько суток, но еще через пару дней снова прибыл в роту нарочный и сообщил о том, что произошла очередная путаница: изъяны в здоровье Беднякова действительно подтвердились, но они не имеют фатального характера, поэтому в штабе батальона принято компромиссное решение – оставить его в армии, но перевести в другую часть на легкую службу, по-армейски это называется «годен к нестроевой». Мы уже не знали, как реагировать на очередной удар судьбы – то ли жалеть нашего товарища, то ли радоваться за него, а сам он привычно вздохнул и сказал:
– Ну что ж, на легкую – так на легкую.
После этого снова собрал свои вещи, обнялся с каждым из нас, как с самым родным человеком, улыбнулся на прощание и ушел, куда было велено, негромко покашливая в кулак. Мы изумленно смотрели вслед Беднякову, а он не оглядывался, прихрамывал уверенно и покорно, и по походке было понятно, что таких «самых родных» он встретит еще немало в течение предстоящих двух лет.
Недели две, не больше, я был знаком с этим человеком, но он до сих пор живо стоит у меня перед глазами. Он зафиксировался в памяти как очень редкий и своеобразный экземпляр человеческой породы, отпечатался на роговице жизненных впечатлений магниевой вспышкой. Имена других моих сослуживцев – даже тех, с кем я провел бок о бок полгода, год, а с некоторыми и все два, – давно вылетели из головы, а фамилия «Бедняков» до сих пор читается четко, не выцветает. А с ней и сам курсант Бедняков возится там как ни в чем не бывало: покашливает, прихрамывает, обустраивается, рукодельничает. Ведет себя вроде скромно, но по-хозяйски. И все принимает как должное: вздохнет, улыбнется, откашляется – и живет себе дальше.
