0
6955
Газета Интернет-версия

19.03.2014 00:01:00

Проповедник теократической революции против государственной Церкви

Анатолий Черняев

Об авторе: Анатолий Владимирович Черняев – заведующий сектором Института философии РАН, кандидат философских наук.

Тэги: бердяев


бердяев Бердяев был и остается в истории русской философии «революционером духа». Фото 1912 года

Николай Бердяев, 140-летие которого отмечается 18 марта (1874–1948) – пожалуй, самый значительный в мировом масштабе русский философ. Его творчество по-прежнему востребовано и может быть названо пророческим, ибо Бердяев не только точно диагностировал фундаментальные для постиндустриального мира проблемы, но и во многом предвосхитил такие влиятельные направления современной мысли, как философия техники, философия диалога, экзистенциализм. Трудно назвать другого русского философа, в активе которого – подобные достижения; ведь в большинстве случаев русская мысль следовала в фарватере западной, лишь интерпретируя ее на свой «самобытный» лад.

Обладая огромной духовной чуткостью, Бердяев постоянно стремился туда, где пульсировала жизнь, где творилась история. Его биография – это череда бурных интеллектуальных «романов» с ведущими идейными и духовными движениями эпохи, в ряду которых – марксизм и религиозный идеализм, московское «неославянофильство» и петербургское декадентство, кружок православных фундаменталистов Михаила Новоселова и «новое религиозное сознание»...

При этом Бердяев чрезвычайно активно работал, словно торопился все успеть: много писал (символично, что он и смерть встретил сидя за письменным столом), редактировал журналы, часто выступал с лекциями, был страстным полемистом. Однажды, возвращаясь с очередной лекции, Бердяев поскользнулся и сломал ногу; когда его вносили в дом, он продолжал философский спор с тем, кто его сопровождал...

Книги Бердяева больше напоминают не трактаты «кабинетного философа», а пылкие манифесты, откликающиеся на злобу дня. Его стиль публицистичен и доходчив, однако это кажущаяся простота. Бердяевская мысль парадоксальна, в ней могут сочетаться полярные утверждения. И дело не в эволюции взглядов автора, которые менялись не по сути, а в особом диалогическом, или полифоническом, стиле философствования. По этому поводу Андрей Белый иронизировал: «Мировоззрение Бердяева мне виделось станцией, через которую лупят весь день поезда, подъезжающие с различных путей, собственно идей Бердяева среди «идей Бердяева», бывало, не отыщешь; это вот – Ницше, это вот – Шеллинг, то – В.С. Соловьев, то – Штейнер... а Бердяев – исполняющий функцию заведующего движением: «А подать сюда Соловьева! А подать сюда Ницше!»

Пророк новой религиозности

В отличие от соавторов по сборнику «Вехи» – Сергея Булгакова, Семена Франка, Петра Струве – Бердяев, даже перейдя на религиозную платформу, никогда не отрекался от марксизма, навсегда сохранив убежденность в «святости» борьбы за социальную свободу. Призрак революции, грозившей не оставить камня на камне от старого порядка и превратить общество в подобие первозданного хаоса, из которого образовался мир, – не пугала, а вдохновляла Бердяева. Ведь это созвучно его философии свободы и творчества, согласно которой человек наравне с Богом призван к участию в непрерывном творении, обновлении мира. Поскольку не все люди равны по своим дарованиям (отсюда – и «философия неравенства»), эта миссия принадлежит новой элите, духовной аристократии, или религиозной общественности, – носительнице нового религиозного сознания.

Сама эта идея воспринята у Дмитрия Мережковского, однако максимальное развитие она получила именно в работах Бердяева, в особенности написанных между двумя русскими революциями. В учении о новом религиозном сознании фокусируются ведущие темы его философии: личность и общество, пол и любовь, свобода и творчество. Новое религиозное сознание – понятие полемическое, оно противопоставляется сознанию старому, «ветхому» и тому миру, в котором последнее господствует.

Воспитанный на русской литературной классике, на идеалах русской демократической интеллигенции, Бердяев с детства твердо усвоил нетерпимость к любой неправде и несправедливости. Эта нетерпимость умножалась на эмоциональную гиперчувствительность и взрывной темперамент – наследственные черты бердяевского характера. Неудивительно, что с таким багажом Николай Александрович оказался в социалистическом революционном лагере и что, даже оставив этот лагерь, все равно остался революционером, увидев свое призвание в проповеди революции духа.

Русский «исторический 

нигилизм»

Да и восставал Бердяев-социалист и Бердяев-идеалист против одного и того же – против «исторического нигилизма, нигилистического отношения русской официальной Церкви и государства к жизни». Слово «нигилизм» употребляется Бердяевым скорее не в тургеневском, а в ницшеанском смысле, подразумевающем процесс духовной эрозии, когда сам источник смыслополагания становится шатким и ничтожным, так что в итоге все сущее теряет свою ценность и смысл. Персональное олицетворение «нигилизма на религиозной почве» Бердяев видел в обер-прокуроре Синода Константине Победоносцеве.

Горькие плоды русского «исторического нигилизма» перечислены Алексеем Хомяковым, откровенные слова которого Бердяев цитирует в своей книге об этом мыслителе-славянофиле: «Ничего доброго, ничего достойного не было в России. Везде и всегда была безграмотность, неправосудие, разбой, крамолы, личное угнетение, бедность, неустройство, непросвещение и разврат. Взгляд не останавливается ни на одной светлой минуте в жизни народной, ни на одной эпохе утешительной». Но если славянофилы видели панацею для России в православном идеале соборности, то Бердяев уже не питает подобных иллюзий. Он вынужден констатировать, что русское православие слепо к актуальным социальным проблемам, и потому «праведной общественности... из православия не выведешь».

Вместо локомотива Церковь стала препятствием для духовного совершенствования человека и общества. Она оказалась жертвой явления, которое Бердяев впоследствии назовет объективацией, отчуждением духа. По словам философа, «Церковь закрыла Бога»: мир отраженных символов заслонил собой подлинный духовный мир, средство подменило свою цель. Если истина и была когда-то в Церкви, то она оказалась погребена, поэтому, пишет Бердяев, «как ни велика была роль Церкви, как ни дорога нам ее истина, мы должны все-таки признать, что историческая Церковь омертвела, выродилась, превратилась в быт, соблазнилась искушением, и творится в ней мерзость запустения, слишком часто напоминает она блудницу».

В своей критике «исторического христианства» Бердяев выступает продолжателем таких философов, как Фридрих Ницше и Василий Розанов. У первого он привлекает мотивы христианства как ресентимента, рабского сознания, решительно утверждая, что «в языческих таинствах было больше соединяющей силы, чем в нынешней Церкви». У русского мыслителя Бердяев воспринимает проблематику пола и любви, указывая, что благодаря церковному ханжеству в христианском обществе вместо любви восторжествовал разврат: «Именно в отношении к вопросу о поле и любви более всего различаются люди ветхого религиозного сознания... от людей нового религиозного сознания... Люди будущей религии свободы должны покончить с лицемерным морализмом».

Даже насильно посаженный на «философский пароход», Бердяев оставался советской стороне самым яростным попутчиком.	Фото с сайта www.rusarchives.ru
Даже насильно посаженный на «философский пароход», Бердяев оставался советской стороне самым яростным попутчиком. Фото с сайта www.rusarchives.ru

«Теократический социализм»

Альтернатива дискредитировавшей себя «исторической Церкви» – в новом религиозном сознании, которое призвано оправдать и освятить отвергнутую православным спиритуализмом «плоть» мира, которую Бердяев трактует максимально широко: от сферы сексуальности до достижений светской науки, культуры и искусства. Действуя, в отличие от традиционной Церкви, не в союзе с «преступным» государством, не запретами и принуждением, а путем свободного изменения сознания людей, новая модель религии должна привести к преображению всего социума и установлению теократии – подлинной, а не клерикальной: «Религиозная жизнь... должна быть перенесена и в общественную жизнь, на путь истории». Очевидно, эта идея возникла в бердяевских построениях под влиянием соответствующих произведений Владимира Соловьева.

Однако, в отличие от последнего, Бердяев – не наивный мистический утопист, он не думает, что достаточно лишь открыть миру истину, чтобы она восторжествовала. Слишком многие социальные институты основаны на лжи и насилии, они неизбежно будут служить препятствием утверждению истинной теократии, поэтому «люди нового религиозного сознания должны принять и освятить борьбу за свободу, устранение насилия, гнета и властвования». Например, для уничтожения крепостного права «нельзя было ждать роста христианских добродетелей, нужен был принудительный социальный акт». Бердяев неоднократно повторяет, что его единомышленникам по пути с революцией, ибо социальное освобождение личности – «безмерно важное» условие «для окончательного торжества теократии». «Только личность, ставшая во весь свой рост, сознавшая свое достоинство, может свободно пожелать войти в теократию». Поэтому философ подчеркивает, что «для нового религиозного сознания декларация воли Божией есть вместе с тем декларация прав человека».

Словно сверяясь с идеалами своей революционной молодости, Бердяев высказывает уверенность, что его теократический замысел – даже революционнее остальных социалистических проектов: «Теократический социализм (sic!) гораздо радикальнее и для буржуазного мира страшнее всякого другого социализма, не ниспровергающего самой основы буржуазности». Да, Бердяев не изменил юношеским убеждениям, остался революционером на всю жизнь – недаром в одном из писем он признавался, что его «вечный возраст» – это юность...

Благословение революции

Вот какими словами в 1917 году мыслитель встретил революцию: «Окончательно сгнившая верхушка отвалилась, и никто не пожалел о ней... И вот с молниеносной быстротой, в огромном единении была сметена старая власть, не дававшая России жить, рассеялся долгий, давящий кошмар, и народ русский вышел из заколдованного мрачного царства в светлое царство свободы». Несмотря на то, что идеи русского религиозно-философского ренессанса оказались фактически не востребованы ни широкими слоями русской интеллигенции, ни самой русской революцией, что придало ей определенные отрицательные черты, Бердяев уверен, что в целом революция удалась.

Причем это был не сиюминутный восторг; спустя десятилетие философ не изменил точки зрения: «И нет ничего более жалкого и смешного, как... миф о святости Февральской революции в отличие от мерзости революции Октябрьской. В действительности есть одна революция в разных ее стадиях, и революция Октябрьская и есть настоящая народная революция в ее полном проявлении... Она призвала к господству в жизни, к строительству жизни народные слои, которые были угнетены, не были приобщены к культуре и не играли роли в жизни государства».

Еще десятилетие спустя, полемизируя с Франком в статье «Христианская совесть и социальный строй» (1939), Бердяев высказывается даже более радикально: «Существующий строй может быть гораздо большим насилием и принуждением, чем принуждение и насилие, связанное с уничтожением этого строя... Само выражение «экономическая свобода» двусмысленно и в устах многих лицемерно. Экономическая свобода в современном мире означает рабство трудящихся масс». При этом Бердяев убежден, что за «инфернальный, тиранический этатизм русского коммунизма» несет ответственность не Маркс, а вся русская история «от великих князей московских до Николая I и Александра III».

Разумеется, в условиях русской эмиграции в Париже такая позиция стоила Бердяеву отношений со многими старыми знакомыми, которые не могли принять его советский патриотизм, заметно усилившийся в годы войны СССР против Германии. С другой стороны, русский философ внес весомую лепту в создание привлекательного образа Советского Союза в глазах западной прогрессивной общественности, прежде всего у французских левых интеллектуалов.

Несостоявшийся 

реформатор

По масштабу замысла «новое религиозное сознание» сопоставимо с крупными социально-религиозными движениями эпохи Реформации. Как показал уже Макс Вебер, вслед за изменением религиозного сознания Реформация формирует новую трудовую этику и социальную парадигму. Именно в такой перспективе движется мысль Бердяева, сочетающего идеалы христианства и социальную теорию марксизма. «К теократии ведет путь трудового развития, а не мечтательная экзальтация, – пишет он. – Именно от теократии мы ждем благословения труда, истинного преображения природы в освященном труде». Наконец, русский философ формулирует ключевой принцип Реформации, предвосхищая одно из ведущих богословских течений XX века – теологию секуляризации: «Какая-то новая, мирская и свободная религиозность нарождается в мире, и не может она уже примириться с рабской и елейной религиозностью старого сознания».

Поскольку Бердяев не скрывает, что с «исторической Церковью» движение нового религиозного сознания объединяет лишь «вера в Иисуса Христа – Логоса», фактически он был готов поднять в России знамя Реформации. О движении Бердяева в таком направлении свидетельствует и его интерес к русским сектантам, собрания которых он посещал и даже участвовал в их дебатах. Но маргинальность этих религиозных деноминаций привела его к сомнению в том, «что в России может быть Реформация, подобная лютеровской... чужд протестантизм душе русского народа». Вместо этого Бердяев предпочел диалог с православной традицией, пытаясь совершить ее обновление, – отсюда и противоречия в его суждениях о Церкви. Однако этот опыт оказался не слишком удачным: приверженцы православия увидели в Бердяеве еретика, а интеллигенция – одного из «веховцев» – «семи смиренных», благословлявших штыки охранников режима.

По словам философа Льва Шестова, идейная эволюция Бердяева «заключается лишь в том, что в формуле «богочеловек» второй член все больше и резче подчеркивается и выдвигается – и, конечно... за счет первого члена. Так что по мере того, как растет и обогащается независимым содержанием человек, умаляется и беднеет Бог». Наблюдение верное. Бердяев не стал вождем русской Реформации, но он все же начал имманентную «Реформацию» собственной мысли – встал на путь ее демифологизации, освобождения от религиозной риторики (когда, например, «дух», «свобода» и «Христос» фигурировали в качестве неких синонимов). По этой причине именно зрелые работы Бердяева, в которых ведется речь прежде всего о человеке, а не о Боге, – наиболее философичны и актуальны сегодня. В конце концов, реформационный вектор принес свои плоды.  


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


Собрание Пушкинского музея пополнилось редкой картиной

Собрание Пушкинского музея пополнилось редкой картиной

Анастасия Башкатова

Коллекция как напоминание о принадлежности к западноевропейской цивилизации

0
1906
Картофель и молоко вывели Белоруссию в лидеры по узнаваемости

Картофель и молоко вывели Белоруссию в лидеры по узнаваемости

Анастасия Башкатова

Семь из десяти россиян доверяют производителям из братской республики

0
2221
Ускорение инфляции – плохой сигнал для политики Центробанка

Ускорение инфляции – плохой сигнал для политики Центробанка

Михаил Сергеев

Чиновники мегарегулятора наблюдают за сокращением своего влияния на экономику

0
3261
На досрочных выборах в парламент Британии возрастают шансы "третьей силы"

На досрочных выборах в парламент Британии возрастают шансы "третьей силы"

Данила Моисеев

Консерваторы слишком дискредитировали себя, но и лидер лейбористов не самый заслуживающий доверия политик

0
2421

Другие новости