Евгений Медведев Петр Налич прошел стремительный путь от сетевого музыканта до звезды Евровидения. Его композиция «Гитар» звучала из динамиков всех компьютеров, став «песней Рунета-2007», а в 2010 году он уже играл в Осло с другими европейскими исполнителями. Однако теперь Налич редко выступает со своим музыкальным коллективом, сосредоточившись на театре: в Российском академическом молодежном театре идет спектакль «Северная одиссея» с участием Налича, который записал полноценный саундтрек к постановке. Евгений МЕДВЕДЕВ специально для «НГ-антракт» побеседовал с Петром НАЛИЧЕМ о резком развороте от эстрады к классике, загадочной русской душе и архитектурном бэкграунде, который помогает строить и творить.
– Петр, ты вместе с Noize MC стал самым ярким музыкальным событием на отечественной сцене за последние годы. Как и у Noize MC, у тебя музыкальная школа за плечами. Как и Noize MC, ты начинал с популярных музыкальных жанров. А теперь Noize MC выступает с симфоническим оркестром, а ты – на театральной сцене РАМТа. Вы смешали самые разные музыкальные жанры, используя весь инструментарий – от народных песен до классики. С чем это связано?
– Я много думал об этом. Мне кажется, что наше поколение погружено в общемировую культурную среду с самого раннего детства. Я не в 20 лет впервые услышал Sex Pistols: с 5–6 лет для всех людей моего поколения ABBA, Boney M, Литтл Ричард, а потом рэп старой школы MC Hammer и Тупак Шакур – такая же привычная вещь, как «Степь широкая», Рахманинов и Бах. Это не то, что было в 1960-е годы, когда в 30 лет люди внезапно окунались в новое творчество и что-то узнавали, как было с вкраплениями джаза у Щедрина. Наше поколение знакомилось постепенно и получало все вместе, и хотя остаются какие-то жанровые рамки – это рок, это хип-хоп, это джаз, это опера – на самом деле все смешивается еще сильнее, и смешение становится все более и более явным. Вот почему у артистов получается играть в разных стилях. Люди удивляются, а я смотрю и пребываю в растерянности, потому что для меня их удивление выглядит странным: для меня смешение естественно. Напротив, для меня было бы неестественным вдруг сказать: теперь я занимаюсь только рок-н-роллом или народной музыкой. Даже если бы захотел, у меня бы так не получилось. Я с детства варюсь в этом котле, как и другие представители моего поколения.
– Видимо, поэтому ты однажды заметил, что у тебя нет любимой книги, песни, фильма или чего-то еще «любимого»?
– Это правильное замечание. Именно широта в нашем сознании, 1990-е годы, которые нас раскрепостили и расширили палитру, привили нам разные вкусы. Я родился в 1981 году и уже в 10 лет смотрел и диснеевские мультфильмы, и японские, ни на что не похожие (тот же Миядзаки, которого ни с кем нельзя сравнить). Эти культурные полюса, соединенные протуберанцами, настраивали сознание и подсознание внутри меня таким образом, что теперь у меня нет любимой книжки, жанра или композитора. Эти брожения, окунания, переходы из жанра в жанр, соединения, которые мне кажутся естественным веянием времени, отложились и повлияли на все наше поколение.
– Петр, у тебя и музыкальный, и архитектурный бэкграунд (как известно, ты учился в МАРХИ). Как твои архитектурные штудии повлияли на творчество? Можно сказать, что архитектура прослеживается в твоих песнях?
– Архитектура дает очень широкое образование – от математики, сопромата до истории искусств, эстетики, скульптуры, проектирования. Мы изучали широкий спектр предметов, который настраивает организм на особый лад: не то что «мы все такие творческие люди и парим в облаках». Зодчество все время приземляет, архитектура учит тому, что должны быть основа, канва, фундамент. «Надстройка» творчества должна соседствовать с ремеслом, и для меня две эти крайности очень важны. Они не дают воспарить в облаках и почувствовать: «Да я Пушкин!» На одном ремесле много не сделаешь без божьей искры, импульса сверху. А твое дело, как ремесленника, быть готовым к моменту, импульсу, чтобы у тебя был заточен карандаш и бумага на столе разложена.
– Спектакль «Северная одиссея» – как раз то смешение, и музыкальное, и образное, о котором ты говорил. Как ты отправился в эту одиссею, почему присоединился к постановке?
– Режиссер Катя Гранитова дала мне прочитать сценарий, она сказала, что, по ее мнению, я подхожу к этой истории. Этот спектакль – соединение стилей: этнического русского и зарубежного соула, джаза и фанка, абсолютная полижанровость, которая мне очень близка. У нас не было привязки к стилю, в итоге получилась муздрама, драмус или муздра – называйте как хотите. И мне очень нравится участвовать в постановках: с одной стороны, мы на сцене, но не в действии, с другой – мы участники постановки, но где-то параллельно. «Северная одиссея» – это не мелодрама, не музыкальный спектакль и уж тем более не мюзикл. Это спектакль, где два мира чуть-чуть соприкасаются, высекая искру.
– Ты не любишь путешествовать, как сам говоришь, однако песни вышли очень «географичными», отражающими разные страны. Как тебе удалось передать характер и веяния разных стран? Ты писал песни специально под спектакль?
– В наше время не нужно путешествовать, чтобы открыть для себя новые песни и творчество, если есть Интернет и новые альбомы. Где-то 10–15% песен были на уровне эскизов, идей, а 80% – это совершенно свежий материал, специально написанный под постановку. Были строчки и образы, которые постепенно обрастали фразами и выкристаллизовались в тексты. А заглавная песня «Еду далеко», она сразу сложилась, очень удачно соединив мелодию с текстом.
– «Северная одиссея» основана на рассказах Джека Лондона, но от американского писателя тут осталось немного. А о чем эта постановка лично для тебя? О чем и для кого она говорит?
 |
| Налич считает спектакль «Северная Одиссея»
гимном русскому человеку и природе. Фото РИА Новости |
– Джек Лондон, в моем понимании, это такой пробивной мужик, Мартин Иден в мире искусства, который выходит и басит: «Сейчас я вам простую правду расскажу». Но это не тот модус, в котором мне постоянно хочется находиться. «Северная одиссея» впитала еще один пласт его творчества – упоение природой, удивление мирозданием, которое отличает всех великих писателей.
Для меня этот спектакль – история русских людей, необычных и одаренных. О таких говорят: «В драке не помогут, но в войне победят». Они добрые, веселые, но могут случайно всех переубивать, а если не убьют – то станут дружить. Это настраивает на определенные размышления: почему мир поделен на страны, языки, почему у народов разные традиции и привычки? Очевидно же: Россия 300 лет пытается стать Европой, но не становится, но и Азией ей тоже не быть. И Европа не станет Азией, и вместе им не сойтись. Почему мы тут находимся, что такое Россия – конь, несущийся по равнине, как писали философы? Все это бескрайность, формирующая сознание. «Северная одиссея» рассказывает и об этом.
Но еще спектакль – роуд-муви, блокбастер, усеянный огромным количеством юмористических маяков, которые делают постановку не просто поверхностной поп-драмой или поп-триллером с элементами романтики и стрельбы. Это спектакль о самых важных вещах для каждого человека.
– Когда я иду в кино, я приблизительно представляю портрет зрителя, который идет на боевик, или мелодраму, или комедию, и могу предположить, кто окажется в зале. А как выглядит портрет зрителя «Северной одиссеи?»
– Он очень разный. Есть люди, которые любят РАМТ и часто сюда приходят. Кому-то нравится музыкальный театр, поэтому он пришел на спектакль. А есть те, кому интересно, чем я занимаюсь, и они следят за моим творчеством. Так что портрет от 15 и до 70 лет, видимо.
Слушая отзывы, я заметил, что есть зрители, которые далеко не всегда считывают маяки, а есть те, кто говорит, что этих маяков недостаточно. Кто-то утверждает, что тема раскрыта слабо, и это бесконечный разговор.
– Россия подарила миру Михаила Чехова и Константина Станиславского, которые создали собственные актерские школы. А как ты думаешь: сегодня осталось такое понятие, как «русская театральная школа»?
– Мне кажется, эта классификация условна, и не то чтобы в ней есть необходимость. Конечно, я горжусь замечательными авторами и учителями, но делить на классы и страты совершенно не нужно. Вот, например, мы говорим «Владимиро-суздальский архитектурный стиль», но ведь это наполовину романская школа, и кремлевские соборы строили «фрязы» – итальянцы. Чехов и Станиславский создали инструменты, но ведь важнее, как ими пользоваться, и нажимать на те струны, которые естественны для тебя, использовать весь возможный инструментарий по максимуму, оставаясь собой и не копируя ничего. Не так давно я был на выставке Валентина Серова и видел, что тут чувствуются фовисты, здесь – импрессионисты. Но он не стал эпигоном, ни на секунду, хотя влияние и чувствуется.
– Ты заметил, что написал музыкальную часть специально под постановку. Некоторые песни из спектакля ты уже исполнял на концертах. Ты планируешь презентовать весь свой театральный треклист на выступлениях?
– Трудно сказать. Если говорить о «Музыкальном коллективе Петра Налича», то он в бессрочном творческом отпуске. Прежний формат не позволял полностью раскрыться, и музыкальный почерк сложился именно в театре: канва спектакля помогла его оформить. Сейчас, на декабрьских концертах, мы представим диск с песнями. Возможно, нам удастся также записать клиповую историю. Мы решили застенографировать, снять номер из спектакля, придуманный гениальным Албертом Альбертсом. Так что пока нас ждут альбом и видеоистория. А когда премьерный год пройдет, наверное, снова начнутся концерты, и тогда, может быть, я исполню песни.
– Однажды я беседовал с Гораном Бреговичем и спросил, что он считает показателем признания себя как музыканта, и серб ответил: «Когда мои песни поют на свадьбах». А для тебя признание как музыканта – что это?
– Действительно, когда песни становятся народными – это очень приятно. И некоторые мои песни некоторое количество людей считают народными. Признание – это очень сложный вопрос. Порой ты желаешь того признания, которое тебе навредит, и от этого точно стоит отказаться.
Лучше искать правильные настройки организма, сознания, работать над качеством. Как человек, отягощенный музыкальным образованием, я грузил себя новыми занятиями, расширял инструментарий, пока, в конце концов, шестеренки не сомкнулись с зубчиками жизни – и теперь все идет правильно, проходит без излишнего давления. С годами понимаешь, что композиторы, которые писали сложно, выросли и стали писать просто, а одна запятая отделяет гениальное от графомании.
– Наконец, заключительный вопрос. Вот объясни человеку, который не любит театр, зачем ему идти на постановку «Северная одиссея»? И зачем идти на спектакль тому, кто любит классический театр, но ненавидит эксперименты и музыкальные вкрапления?
– Уже в самом вопросе есть ответ. Если человек, не любящий театра, хочет что-то понять – он услышит эстрадника, сможет посмотреть на спектакль под новым углом, с другой стороны. А человеку, который ценит театр, который надевает галстук перед завтраком, – ему нельзя закрывать глаза на постановку, говорить, что это плебейское искусство. В этом случае ты становишься очень косным, узким человеком, сам себя ограничиваешь.
