0
643
Газета Печатная версия

04.12.2003 00:00:00

По ту сторону литературы

Тэги: седакова, творчесиво, современность

Ольга Седакова - поэт, филолог-славист, переводчик с европейских языков, прозаик, эссеист. Ее произведения опубликованы на многих европейских языках. Ей присуждено несколько знаменитых литературных премий, включая премию Андрея Белого, Европейскую премию за поэзию, Ватиканскую премию им. Владимира Соловьева. Совсем недавно в мае этого года Ольге Седаковой была присуждена еще и премия Солженицына. Ольгу Седакову часто представляют как "то, чего не должно быть" в современности, "но что в ней неожиданно есть". Отвечая всем требованиям сложного, цитатного, самокритичного искусства постмодерна, ей удается в личном, авторском творчестве передавать смыслы и чувства, обычно относящиеся к традиционно сакральной поэзии. Тем более интересным нам показалось услышать мнение поэтессы об "актуальном искусстве" и современном типе литератора. С этого и начался наш разговор.

- Ольга Александровна, почему общепринятый путь литератора представляется вам не уместным сегодня?

- Я не знаю, то, что я скажу, касается ли это времени... Может быть, это исключительно моя история, потому что у меня всегда, с самого начала, было странное отношение к литературе. Не литературы мне хотелось... Мне хотелось коснуться чего-то чудесного. Стихотворение было одним из путей к такой встрече. А "литературный процесс" к ней уж точно не вел. Наверное, я просто не профессионал. Хлебников был не профессионал в этом смысле: его сокровище было не в текстах самих по себе.

Конечно, мы помним, как переживали свою первую книгу, свою первую публикацию, как о первой книге рассказывает, например, Ахматова. Естесвенно, это должно быть событием, но у нас было не так. Может быть, это опыт моего поколения, которому не пришлось видеть своих первых книг вовремя, и когда такое могло случиться, было уже поздно. Наш публичный дебют прошел каким-то другим образом. Он не был отмечен вот именно этим: публикацией, первой книгой, вхождением в круг "профессионалов".

- Касается ли это общего положения литературы в современном мире?

- Я, говоря об общем положении литературы и вообще искусства, думаю прежде всего о Европе: у нас сейчас какое-то не общеинтересное положение, мы должны усвоить некоторые вещи, которые другим давным-давно известны. Поэтому я думаю скорее о том пространстве, где все происходит другим, более естественным, путем. И там, по моим наблюдениям, а я уже больше двенадцати лет странствую по свету, - там, я боюсь, серьезные люди уходят из публичности... Я слышала схожее мнение от многих людей в Европе, мне говорили: "Вы не смотрите, что здесь у нас так неинтересно, видимо, есть другие люди, которые удалились и где-то в тиши что-то создают, а потом, создав, они явятся и нас осчастливят этими своими плодами". Это носится в воздухе - то, что возникли ножницы между возможностью создать что-то серьезное и участвовать непосредственно в этом публичном литературном процессе. Это - жизнь, состоящая из множества обусловленностей, из неприятных обязанностей, которые потихоньку крадут душу. В таком состоянии трудно надеяться, что человек может что-то создать.

- Каков "новый" критерий литературы?

- Говорят об исчерпанности форм, жанров ("смерть романа"), самого языка. Но по моему мнению, что на самом деле устарело - так это литература как производство предметов, литература как фабрика. Фабрика эстетических вещей, антиэстетических вещей, наконец, антивещей┘ Фабрика, производящая пародии на производство вещей, - "актуальное искусство".

Только то, что не создается со всей откровенностью как продукт на этой фабрике, что является продуктом как бы невольным, наверное, теперь и было бы опознано как нужная, желанная литература. Писатель не производчик эстетических вещей. Он и не разрушитель эстетических вещей. Он что-то другое, он человек, проживающий прежде всего свою жизнь... И эта жизнь должна обладать качеством интереса для других, то есть чем-то отличаться... Что неинтересно в современном искусстве: оно обыкновенно говорит о заурядном опыте. Какие бы формы при этом ни изобретались, это всегда опыт какой-то заурядной личности. И читатель думает: я и сам такой, что же он мне такого нового рассказал?.. И когда роман был всего лишь романом, а литература - всего лишь литературой, был тот же критерий: люди встречались с более интересным человеком в авторе, в Толстом или Достоевском. То есть какой он, собственно, человек - не важно, но тот, кто создал эти вещи, давал пережить какой-то опыт, превышающий обыденный, средний. А чтобы это был другой опыт, то, повторюсь, для этого требуется какая-то другая жизнь┘

Однажды меня попросили за один час в Хельсинки рассказать историю советской литературы. Понятно, там не ждали академического курса, и я выбрала одну линию: я рассказала, что одним из главных действующих лиц этой истории, как и истории музыки, философии в СССР и т.д., был "простой человек". Писать надо было для "простого человека". Что этот "простой человек" был, собственно говоря, конструктом и никто не знает, существовал ли он на самом деле и сколько таких было, но именно от его лица предъявлялись все требования к композиторам, художникам, мыслителям. Писать, чтобы понял "простой человек". И поэтому, сказала я финским слушателям, на могилах очень многих выдающихся наших людей можно написать: "их убил простой человек". И тут я заметила, что студенты как-то смущаются от всех этих моих высказываний. И потом ко мне подошли преподаватели и стали благодарить: "Как хорошо, что вы это говорили. Вы заметили, как им было неловко? Потому что это то, с чем они подходят к нам. Они подходят и говорят: мы обычные люди, не требуйте от нас того, на что мы не способны, все должно быть для обычных людей". И тут они увидели, что этот "простой человек" такое.

- Нынешнюю любовь к "простоте" породил ужас перед злом, которое несла в себе претензия на личную гениальность, на особое предназначение. А какое зло несет в себе человек, который отказался от своего предназначения?

- Мне кажется, первое, что очевидно, - это нарушение космических законов, и это может выразиться в таких же космических катастрофах, в экологических бедствиях, в разрыве со своей, а значит, и с остальной природой. Говоря: "я люблю природу", обычно имеют в виду деревья, холмы, ландшафты - это смешно. Любовь к природе это прежде всего любовь к своей природе, знание природы себя как человека. Есть природа человека, и она чего-то не позволяет┘ и без некоторых вещей гибнет. Не буду говорить о том, чего она не позволяет, а вот без чего погибнет пусть не я, но кто-то в мое время должен совершать необычайные вещи, писать нового "Фауста" и новую 40-ю симфонию Моцарта. В мои времена или в будущие, не важно. Если этого больше нет и быть не может, жить не стоит. Необычайное, великое, чудесное - хлеб души человека (я не говорю "духа" - души). Хлеб и вино его души.


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


Позиции Тбилиси и Цхинвала по ситуации у приграничного села Чорчана не сблизились

Позиции Тбилиси и Цхинвала по ситуации у приграничного села Чорчана не сблизились

0
401
Назарбаев заявил, что народ Казахстана с огорчением воспринял новость о его уходе

Назарбаев заявил, что народ Казахстана с огорчением воспринял новость о его уходе

0
474
В России запускают систему мониторинга за реализацией нацпроектов

В России запускают систему мониторинга за реализацией нацпроектов

0
1047
Гражданское общество проверяют со всех сторон

Гражданское общество проверяют со всех сторон

Иван Родин

Соцопросы показали небольшой рост персональной политизации

0
1032

Другие новости

Загрузка...
24smi.org