Сардоническая трансгрессия

– М.: Опустошитель, 2013. – 224 с.

«Опустошитель» изменился. Нутро когда-то невнятного, опасного журнала состоит теперь из мягкой кремовой бумаги и защищено глянцем с изысканным, модным японским рисунком. Не хватает лишь позолоты, хотя матовая желтизна лезвия циркулярной пилы (давней эмблемы «Опустошителя») явно к ней тяготеет. Попытки сделать альманах «лаковым» предпринимались и раньше, но сейчас редакционная коллегия приблизилась к своей мечте вплотную. Изменения коснулись и тематики: совсем недавно это были мизантропические «сигналы», отсылающие к подноготной и подзаборной, резко пахнущей истине. Теперь альманах обратился к каноническим бюргерским ценностям. Привкус «религии» ненадолго разбавила «боль», но радоваться было рано – ее сменила вполне пристойная «семья». Озлобленные аутсайдеры, для которых издание долгое время было единственным источником тусклого, гиблого, но подлинного света, вправе посыпать себя пеплом.

Конечно, почти в каждом литературном произведении мы найдем что-нибудь о семье, как-никак, это константа европейской культуры. Но именно в случае «Опустошителя» карнавальным, освобождающим жестом могло быть намеренное исключение опусов, хоть как-то согласующихся с пресловутой «темой», как это, кстати, и было в предшествующих выпусках. Но нет, новый «Опустошитель» шагает ровной прямой дорогой: фактически в каждом тексте можно встретить матушку, батюшку или еще кого-нибудь в этом роде. Пьеса Аррабаля, переведенная Денисом Безносовым (см. его рецензию на книгу Йоханнеса Баадера на этой же странице «НГ-EL»), и вовсе посвящена просушке одеял (традиционное знамя филистеров), которое совершается под заунывные эдипические стенания персонажей, зацикленных на фигуре отца.

Не спасает и великий роман великой Аготы Кристоф – его герой, даже вонзая нож в чужие потроха, неусыпно грезит о семье. Пожалуй, исключение составят несколько текстов в самом начале и конце номера да еще зыбкая прозопоэзия авангардного испанца Хосе Марии Инохосы (опять-таки в переводе Дениса Безносова). Но всплески настолько кратки и стремительны, что скорее подтверждают правило. Правило это вмещается в одно слово – «соответствовать». Содержание «Опустошителя» отныне соответствует пресловутой «теме», а сам альманах соответствует главному запросу праздношатающихся бобо: лакированный журнал с оттенком креативной маргинальщины.

Оригинальное настроение, правда, рождает неприметный фрагмент текста Вадима Климова «Между смертью и сновидением». Автор (и, добавим, главный редактор издания) внезапно пронзает коловращение персонажей исповедально-ностальгической ноткой, вспоминая о поре, когда «Опустошитель» только начинался: «Среди всех этих писателей, издателей, литературных агентов, критиков, директоров книжных магазинов и прочей шушеры нельзя становиться серьезным. <…> Но и в вышучивающихся клоунов превращаться не стоит». Связан ли аккорд с осознанием невозвратности девственной поры? Или это тайный знак посвященным? Текст интересен и тем, что тихой сапой в него заползает идея взаимозаменяемости мертвых живыми, то есть все вместе они составляют огромную семью. Если приглядеться к увесистым «кускам мистики» Станислава Курашева, то станет понятно, что по крайней мере один из них – ровно о том же. Легкое мнемоническое упражнение подскажет, что первоначальной идеей журнала было слияние живых и мертвых авторов. Еще одной идеей, вытекавшей из первой, была безнадежная, отчаянная попытка отменить контркультуру как явление, противопоставленное «культуре», добиться понимания, что это лики единого процесса, добиться уничтожения всех противопоставлений вообще. «Потайная» тема свежего номера, выявленная нашим внимательным чтением, дает надежду, что прямой, скучный путь в объятья глянца – лишь спасительная хитрость, очередное кольцо сардонической трансгрессии, приближающее «Опустошитель» к изначальной цели. Если так, то хитрый альманах останется собой, даже если будет напечатан на золоте и нефти. Злобным аутсайдерам еще рано отчаиваться.