0
4813
Газета Печатная версия

16.10.2014 00:01:00

Я нарисую на камне козу

Герман Лукомников о листьях тополя, Янке Дягилевой и встрече с Высоцким

Тэги: поэзия, комбинаторная поэзия, авангард, палиндром, заумь, игра слов, юмор

Герман Геннадьевич Лукомников (до 1994 года подписывался псевдонимом Бонифаций) (р. 1962) – поэт, прозаик, антологист. Родился в Баку. Живет в Москве. С 1990 года сотрудничал с газетой «Гуманитарный фонд». Стихи публиковались в журналах «Веселые картинки», «Фигли-мигли», «Вовочка». Стихи под псевдонимом Бонифаций включены в антологию «Самиздат века» (1997), проза – в антологию новейшей прозы «Время рожать» (2001), в сборник «Очень короткие тексты». В 1991 году с Андреем Белашкиным провел первый фестиваль палиндрома, конференцию по проблемам палиндрома. В 1993–1994 годах составил первую антологию русского палиндрома, а в 2001-м совместно с Сергеем Фединым и Дмитрием Авалиани составил «Антологию русского палиндрома, комбинаторной и рукописной поэзии» (2002). В 2005-м вместе с Игорем Карауловым провел 1-й и 2-й фестивали поэзии Живого Журнала «Каррент поэтри». Как составитель подготовил к изданию книги Юрия Смирнова «Слова на бумаге» и (совместно с В.И. Орловым) Даниила Соложева «Стихотворения». Автор книг «Бонифаций и Герман Лукомников. Стих нашел» (2000), «Японские поэты + Герман Лукомников. Бабочки полет, или Хокку плюс» (2001), «Стихи сезона. Зима 2000/2001: Произведения, написанные с 1 декабря 2000 по 28 февраля 2001 года (2001), «Лукомников Г. (Бонифаций). Слова: Книга стихотворений» (2003), «Бонифаций и Герман Лукомников. При виде лис во мраке» (2011).

поэзия, комбинаторная поэзия, авангард, палиндром, заумь, игра слов, юмор Герман Лукомников: «Про палиндром в двух словах не скажешь». Фото из архива семьи Антоновых-Иванниковых

Герман Лукомников – один из самых ярких и необычных персонажей русской литературы на стыке веков. Начав активную литературную деятельность в 1990-м, он выступал с чтением стихов отца Геннадия Лукомникова и своих собственных, которые писал в лаконичной игровой манере. С его тяготением к перформансу он сразу стал желанным гостем литературных площадок. Ныне Герман Лукомников ведет блоги в Интернете, со стихами в жанре комбинаторной поэзии постоянно участвует в поэтических слэмах. Об истоках творчества, псевдониме Бонифаций и искусстве палиндрома с Германом ЛУКОМНИКОВЫМ побеседовала Елена СЕМЕНОВА.


– Герман, вы победили на Всероссийском слэме в Воронеже, получили в качестве награды поездку в Париж. Не могли бы вы поделиться своими впечатлениями от выступления и столь прекрасного результата?

– В последнее время в связи с происходящими в стране событиями у меня пропало желание выступать. Хочется уйти от всего, спрятаться в свою раковину. Но позвали почитать стихи детям, к тому же я никогда не был в Воронеже, и я поехал. Ну и заодно поучаствовал в слэме и внезапно выиграл. С отрывом в 1 балл от другого претендента. Летом следующего года на слэме в Париже буду представлять русскую поэзию. Мои стихи переведут на французский, чтобы слушатели могли что-нибудь понять. Я рад, конечно. Я ведь, как Пушкин, никогда не был за пределами страны, в которой родился. А теперь съезжу, хоть погляжу, как оно там вообще. Если границы до тех пор не закроют.

– Расскажите, как началась ваша литературная деятельность. Насколько в поэтическом смысле повлиял на вас ваш отец?

– Первое стихотворение я сочинил в пятилетнем возрасте. Это было четверостишие, оно мне до сих пор нравится: «Я нарисую на камне козу./ Я нарисую на камне лису./ Я нарисую на камне коня./ Ты нарисуешь на камне меня». В старших классах я заболел стихописанием, изводил тетрадь за тетрадью, подражая Вознесенскому, Тарковскому, Блоку, Пастернаку… Хотя мне всегда хотелось сочинить что-нибудь фольклорное, типа «Листья тополя падают с ясеня…». В 79-м году я случайно попал на выступление поэта Александра Еременко и так был потрясен, что лет на 10 практически завязал со стихами. В 88-м, познакомившись с Янкой Дягилевой, я написал посвящение ей, близкое к моей нынешней манере. Но точка отсчета для меня – первые дни 90-го года, именно тогда я начал фонтанировать маленькими смешными, не без глубокомысленности, стишками, замешенными на игре слов. Творчество своего папы я в детстве не очень воспринимал, я в этом вырос, а «большое видится на расстоянье». Папа всю жизнь прожил в Баку. Он был поэт и художник, как теперь говорят, аутсайдер, человек не от мира сего, время от времени лежал в психиатрических больницах. Ни публикаций, ни выставок при жизни у него не было. Не было и круга творческого общения. Он писал и рисовал для себя, как на необитаемом острове, и в то же время – как бы для всего человечества. Вот это самоощущение, кажется, мне от него передалось. Притом что мои стихи совсем не похожи на папины. Он ушел из жизни в 1977 году, ему было 38 лет. Бабушка сохранила и передала мне чемодан с его стихами и рисунками. Но по-настоящему проникся я ими только в конце 80-х, и это впечатление стало для меня мощнейшим творческим импульсом, вскоре после этого во мне и проснулся поэт.

– Ваша поэтика близка участникам лианозовской школы, а также художникам и поэтам-концептуалистам, в частности Дмитрию Пригову. Я также улавливаю близость с Владленом Гаврильчиком, Мирославом Немировым. Есть ли у вас вообще кумиры, учителя? С кем довелось общаться лично?

– С Приговым и Гаврильчиком общался немного, с Немировым чуть теснее, но у него характер тяжелый. Люблю этих поэтов, но учителями и кумирами их назвать не могу. К тому же с Немировым мы ровесники. В каком-то подобном качестве я бы прежде всего назвал Олега Григорьева и Всеволода Некрасова. С первым мне, увы, не довелось встретиться, хотя у нас были общие знакомые. А со вторым мы много лет жили по соседству, в одном доме. Правда, отношения у нас были непростые. Вернее, мое отношение к Всеволоду Николаевичу всегда было восторженным, а его ко мне – несколько раз менялось на 180 градусов. В молодости меня во многом сформировало общение с питерским поэтом и драматургом Сашей Поповым. Мне также посчастливилось дружить с Дмитрием Авалиани и Иваном Ахметьевым. С последним, дай бог ему здоровья, дружим по сей день. Горжусь, что был знаком с Анатолием Маковским, Леонидом Виноградовым, ночами напролет беседовал по телефону с Владимиром Гершуни… В детстве и отрочестве немножко знал Юрия Васильевича Смирнова, с ним дружил мой дядя Женя. А самое сильное впечатление от встречи с кумиром такое. Мне было лет 14, то есть это примерно 76-й год, я стоял как-то неподалеку от Театра на Таганке, и в толпе людей, идущих по переходу в мою сторону, увидел Высоцкого. Видимо, у меня что-то случилось с лицом, потому что, проходя мимо, он взглянул мне в глаза, грустно так прегрустно, и сказал: «Здравствуйте». Я, счастливый и растерянный, тоже, конечно, поздоровался в ответ. Вроде бы ничего особенного, но это воспоминание всю жизнь меня греет.

– До 1994 года у вас был псевдоним Бонифаций. Это потому, что вы были чем-то похожи на мультипликационного льва? Я так понимаю, что вы им подписывали детские стихи. Как возник псевдоним и почему вы потом перестали его использовать?

– Да, я именно был похож на льва Бонифация из мультфильма, в молодости у меня было такое прозвище, и с конца 80-х я его использовал как артистический и литературный псевдоним. Среди моих старых знакомых есть несколько человек, каждый из которых утверждает, что именно он первым начал так меня называть. Это не было связано с детскими изданиями, я так подписывал все публикации в начале 90-х. В 94-м году я почувствовал, что это стало в некоторой степени «литературной маской» и что я ее перерос. И отказался – и от прозвища, и от псевдонима. Хотя старые стихи до сих пор иногда так подписываю.

– Вы готовили и проводили первый фестиваль палиндрома, составили сетевую антологию русского палиндрома. Почему вам полюбилась эта форма? Мне кажется, палиндром – плод долгого и кропотливого перебирания слов. Порой ощущается механистичность его создания, а гениальные, смысловые вещи являются редко. Как вообще проходит работа над созданием палиндрома?

– Гениальные смысловые вещи вообще являются редко, не только в палиндромах. Хорошие стихи – тоже, как правило, плод долгого и кропотливого перебирания слов, поглядите на черновики Пушкина. Палиндром – поэтическая форма, не лучше и не хуже прочих, способ организации текста, такой же как рифма или стихотворный размер. Кому-то эта форма близка и интересна, кому-то нет, это дело вкуса, так же как, например, с верлибром. Начинающим палиндромистам стоит иметь в виду, что все короткие палиндромы давно написаны, а длинных читать никто не будет. А как происходит работа над палиндромом – о, этого в двух словах не расскажешь…

– Живой Журнал оказал большое воздействие на многих авторов. Мне довелось стать свидетельницей ваших экспериментов в ЖЖ. Были перформансы с публичным чтением записей из ЖЖ нон-стоп целые сутки, фестиваль ЖЖ-поэзии «Каррент поэтри». Насколько это новое поле экспериментов тогда повлияло на сознание?

– У меня действительно было выступление, продолжавшееся сутки без антракта, я тогда целиком исполнил собрание своих сочинений, это было 28 февраля 2003 года в Зверевском центре. Но ЖЖ я завел чуть позже, весной того же года. Фестиваль «Каррент поэтри» 2005 года был ярким событием, но мне больно о нем вспоминать, потому что мой товарищ, с которым мы его организовывали (хороший, кстати, поэт), теперь пропагандирует неприемлемые для меня ура-патриотические настроения. Именно через Живой Журнал в 2009 году мне удалось разыскать одного из моих любимейших поэтов, стихи которого я знаю с начала 90-х – Сергея Панова из Луганска. Мы подружились, в 2010-м он приезжал в Москву, ко мне в гости, мы выступали вместе. Вот уже третий месяц от него нет никаких вестей, и дозвониться ему не могу. Прошу меня извинить, в другое время, наверно, и мои ответы были бы другими, но сейчас все мысли об этом.

– Герман, кого из молодых творцов в сфере комбинаторной поэзии вы считаете перспективными? Над какими новыми проектами работаете?

– Не так важен физический возраст автора, как время его вступления в литературу. В 2002 году вышла составленная мною и Сергеем Фединым «Антология русского палиндрома, комбинаторной и рукописной поэзии». С тех пор в нашем поле зрения появилось как минимум три новых замечательных автора, хотя их не назовешь ни особенно молодыми, ни перспективными – все они совершенно сформировавшиеся поэты-комбинаторщики, каждый со своим собственным лицом: Валерий Силиванов, Павел Байков, Вадим Гершанов. А работаю я сейчас над переводами украинской поэзии. Весной я перевел около 90 стихотворений своего давнего приятеля Ивана Лучука. Мне даже удалось один его палиндром перевести с сохранением палиндромической формы. Сейчас перевожу Назара Гончара. Это поэты из львовской литературной группы «ЛуГоСад». А еще вместе с Иваном Ахметьевым, Владимиром Орловым и Андреем Урицким продолжаю готовить второе издание антологии «Русские стихи 1950–2000 годов». Судя по всему, оно будет сильно отличаться от первого.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Слон и слепцы

Слон и слепцы

Андрей Щербак-Жуков

85 лет со дня рождения Игоря Можейко, известного как Кир Булычев

0
2656
Растрепанная фигура машет руками…

Растрепанная фигура машет руками…

Георгий Трубников

Андрей Вознесенский и Борис Пастернак: годы «почти дружбы»

0
615
Матрица имени и чертеж стиха

Матрица имени и чертеж стиха

Дмитрий Фомин

Геометрическая визуализация словесности исключает неточность

0
435
Крымские награды

Крымские награды

Владимир Шемякин

Названы победители Волошинской премии и Волошинского конкурса

0
818

Другие новости

Загрузка...
24smi.org