Наталия Григорьева
Герою предстоит поездка длиною в «Дядю Ваню». Кадр из фильма
«Сядь за руль моей машины» снял Рюсукэ Хамагути – его предыдущая картина «Случайность и догадка» получила Гран-при жюри на Берлинале в 2021 году, а новая участвовала в Каннском фестивале, где в итоге завоевала три награды, в том числе за лучший сценарий. После чего фильм попал в номинации на «Золотой глобус» и «Оскар», причем в случае с премией Американской киноакадемии целых четыре раза – как лучший фильм, лучший фильм на иностранном языке, лучшая режиссура и лучший адаптированный сценарий.
Юсукэ Кафуку (Хидэтоси Нисидзима) давно женат на Ото (Рэйка Кирисима). Он театральный режиссер и актер, она пишет сценарии для дорам (сериалов), придумывая и пересказывая свои истории мужу во время занятий любовью. Известно, что когда-то они потеряли дочь, а еще выяснятся, что Ото изменяет Юсукэ с одним из актеров своего очередного шоу (Масаки Окада). Однажды, вернувшись домой, Кафуку находит любимую мертвой – внезапное кровоизлияние в мозг.
Спустя два года после смерти Ото он оказывается в Хиросиме, где должен поставить в качестве режиссера спектакль по пьесе Чехова «Дядя Ваня». На кастинге внезапно появляется тот самый любовник покойной супруги – актер Такасуки, с тех пор лишившийся статуса ТВ-звезды. Еще более странная встреча, точнее знакомство, ждет героя за стенами репетиционного зала: организаторы театрального фестиваля нанимают для Кафуку, к слову, уже давно испытывающему проблемы со зрением, личного водителя – молчаливую, исполнительную девушку по имени Мисаки (Токо Миура). Во время первой же поездки Юсукэ попросит включить кассету, уже вставленную в магнитолу, – на ней окажется запись пьесы «Дядя Ваня», почти целиком начитанная голосом Ото. Все, кроме реплик самого дяди Вани, – их, сидя на заднем сиденье, будет произносить сам Кафуку, когда-то игравший этого героя на сцене, а теперь панически страшащийся возвращаться к своей роли.
Хамагути, как можно было убедиться еще в «Случайности и догадке», – мастер незамысловатой, но при этом совершенной как раз-таки в своей простоте формы. Ритм не сбивается, удерживая внимание все долгие три часа, которые длится фильм. Действие канонически поделено, правда, уже не на главы-новеллы, как в прошлой работе, а более тонко и театрально, на акты. Несмотря на универсальность сюжета, многоязычность и мультикультурность, актеры, участвующие в постановке русской пьесы, говорят и на мандаринском китайском, и на корейском, и на английском, и на языке жестов – тянущаяся сдержанность и внезапная откровенность героев присущи японской культуре, не стремящейся быть целиком понятной и доступной чужестранцам. Это завораживает – так же, как долгие медитативные планы с едущей машиной, пространство внутри которой сужается, сжимается, сокращается по мере того, как водитель и пассажир, Мисаки и Кафуку, готовятся открыться друг другу.
Работа над пьесой на фоне превращается в долгий сеанс психотерапии для главного героя: потеря дочери, потеря жены – эти внезапные смерти вкупе с прочими семейными тайнами, недоговоренностями и нерешенными при жизни Ото конфликтами оставили Юсукэ с непреходящим чувством вины, выраженном в актерском параличе. Он больше не может сыграть дядю Ваню на сцене, хотя знает пьесу наизусть – она его единственный способ общения с покойной супругой, чей голос звучит с кассеты, что-то слишком личное, больное. Он не верит, что сможет дойти до освободительного финала, до монолога Сони, не верит, что «надо жить» и что однажды «мы отдохнем».
И вновь Хамагути поднимает тему совпадений, конечно, вовсе не случайных – здесь в образах остальных персонажей. От актера Такасуки, которому предстоит искупить свою вину и частично освободить тем самым Юсукэ от злости и обиды, до Мисаки, история которой – ровесницы его покойной дочери – трагически зеркальна истории Кафуку. От появления – опять же совсем не случайного – в пьесе немой актрисы, в итоге сыгравшей роль Сони и пронзительно «проговорившей» те самые строки про небо в алмазах языком жестов, до места действия.
Хиросима – топоним с историей, все еще запечатленной в уцелевшей после ядерного удара архитектуре. Ставшей вечным памятником, ныне вписанным в ландшафт так, что путь от разрушенного к незыблемому, от «Атомного купола» до моря, не прерывается, соединенный воедино стеклянными мостами и галереями. И по ним гуляют однажды Мисаки и Юсукэ, символично направляясь от собственной боли к исцелению. Что же делать, надо жить.
