Сердцебиение любви

Кто не знает иностранного языка, тот не знает своего. Так считал Гете. На очередном собрании литературного клуба «Некрасовские пятницы» в Доме поэтов, что в Трехпрудном переулке, встречали заезжего гостя. Хотя поэт Александр Ницберг – коренной москвич, вырос в артистической семье. Его первой игрушкой был ком глины из мастерской отца‑скульптора. Первое четверостишие будущий поэт сочинил в четыре года. Словно предчувствуя свою вынужденную эмиграцию, мать Александра (актриса и чтица) сызмала привила ему любовь к немецкой культуре. С детства учил он язык, который станет для него вторым родным. Недолго пробыв в Вене, семья уехала в Германию. Прожив там 30 лет, Ницберг решил вернуться в Вену, где живет и сейчас.

Лет в 14–15 начались его творческие поиски, пробы пера. Он осваивал разные стили: классический, авангардный, – и уже в 20 лет ощутил себя профессиональным поэтом. Увлекшись лирикой Северянина, начал ее переводить одновременно со стихами Пушкина, классическая ясность которого оттеняла северянинский маньеризм.

Однако поэзию Лермонтова Ницберг ценит выше пушкинской: в ней нет такой определенности, он «ищет, сочиняет, улаживает», как писала Евдокия Ростопчина, еще одна любимица Ницберга. Переводя стихи Лермонтова, он испытал и самое большое наслаждение, и самые большие мучения. Его вдохновенный подход к оригиналу, к своему труду вызвал в памяти слова Корнея Чуковского о «сердцебиении любви» переводчика. Восприятие героем вечера Ахматовой и Цветаевой (которых он также переводил) с годами менялось, но всегда было живым, эмоциональным. Работая над сборником рождественских стихов Бродского, он не испытывал особого пиетета – скорее ироническую отстраненность. Это облегчило его задачу. Переводил он и Булгакова («Мастер и Маргарита», «Собачье сердце», «Роковые яйца»), которого также считает поэтом, авангардным и модернистским.

Герой вечера подробно изложил свой творческий метод, описал его эволюцию. Постигая и интерпретируя поэзию, он увидел, что не стоит даже пытаться передать все смыслы, заложенные в стихах: это перегружает переводы. Ключевое слово подлинника может вообще не быть сказано. Оно словно бы возникает заново из других слов, звуков. Вообще паузы между словами важнее самих слов. Стремясь к метрической и фонетической точности, Ницберг нередко меняет заглавие стихотворения, придавая ему интонацию вопроса. И своим студентам советует декламировать поэтические произведения с вопросительной интонацией. Это оживляет их восприятие. Не стремясь точно перевести каждое слово, он стремится уловить подлинный смысл стихов. Свои переводы он читал по памяти, и казалось, что хрестоматийные строки словно обрели новую музыку, сохранив прежнюю. Прочел он и собственные – немецкие – стихи.

Увлеченный монолог иногда прерывался ведущим Сергеем Нещеретовым: вопросами, остроумными замечаниями. Присутствовали в зале и другие поэты и переводчики, которые захотели высказаться. Константин Кедров благодарил Ницберга за подлинное открытие: в его переводе лермонтовского «Ангела» слышится фраза из «Лесного царя» Гете. Станислав Айдинян привел отзыв Цветаевой об Ахматовой: «Ахматова – это совершенство. Но в этом ее предел». Слова эти произвели большое впечатление на героя вечера. Он уточнил, что совершенство только в пределах и можно воспринять. Елена Кацюба прочла веселый палиндром в его честь. Марлена Мош впервые услышала на встрече то, что раньше поняла интуитивно, переводя армянских карабахских поэтов. Владимир Александров поставил вопрос о том, как сделать стихи (в частности, Лермонтова) явлением немецкого языка. Ницберг с горечью ответил, что в Германии, да и в Австрии, в сущности, не знают и собственных поэтов. Человека с томиком стихов в руках прохожие принимают за иеговиста. В заключение он развеял миф о непереводимости поэзии: «Перевести стихотворение – чудо, но и написать стихотворение – тоже чудо».

Академик Никита Толстой, рассуждая когда‑то о взаимодействии разных народов, говорил, что любое усложнение идет на пользу культуре. Хочется добавить: и отдельной личности. Испытания, препятствия способствуют ее развитию. Изгнанный из родной страны десятилетним ребенком, Александр Ницберг открыл немецкому читателю лучших русских поэтов. И приходят на память слова, ставшие девизом русских эмигрантов первой волны: «Мы – не в  изгнании, мы – в послании».