Шляпато и впрямь моя…

Придет серенький волчок…  Фото автора

Можно пойти дальше Хармса, но только в одном из направлений – по «х», «а», «р», «м» или «с», – как это сделали с анекдотами о русских писателях в «Пионере», и получилось классно весело, совсем смешно. Но вот в том-то и дело, что у самого Хармса в его литературных анекдотах смешно не так, не так смешно, а еще и немного страшно. Или печально. Да и фонтан юмора, по Пруткову, приглушен, чтоб не мешал другим интонациям в симфонии. И когда читаешь после псевдо-Хармса Хармса, чего-то не хватает, вернее, у Хармса другое – с избытком. Тот же ужас, допустим: «Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться. Иногда так разойдется, что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, просто ужас!»

Хармс же и в жизни любил пугать и выглядел как смерть, его многие боялись. Не лицо, а череп, к тому же нахмуренное, высокий рост и высокий крахмальный воротник, длинная трубка во рту и в руках трость, как коса. Однако помимо смерти Хармс напоминал и клоуна – широким не к месту галстуком, брюками-гольф и гетрами, цилиндром, котелком или большим кепи. Ну и постоянная буффонада: розыгрыши, сценки-фарсы, эксцентрика в бытовой жизни, «Цирк Шардам». Да и сам псевдоним, конечно, – что от французского charmes (прелесть, чары, колдовство) и английского harm (вред, зло, обида) одновременно. Клоун-смерть – образ эпохи, понятно, но и глубже, а если совсем глубоко – то во времена Пана, веселящего богов и вселяющего в людей панический ужас.

В текстах Хармс такой же, как в жизни; возможно, он первым придумал, как использовать коулрофобию (страх перед клоунами. – «НГ-EL») в литературе, ведь придумал же он и театр абсурда лет за двадцать до его появления. Во всяком случае, Джокер у «DC Comics» появится в 1940-м, а уж массовый страх перед клоунами-убийцами разовьется к 90-м, после стивен-кинговского Пеннивайза из «Оно».

Пугает и смешит – а говорит ли серьезно? Что у Хармса за душой? (Вот у Джокера мы знаем что.) Наверное, у Хармса за душой еще один Хармс, в том смысле, что нам с его творческой программой даже из писем (тоже полных клоунады) никогда не разобраться. Хармс везде в образе Хармса. Но можно попытаться. Например, поверить ему, когда он в одном из писем говорит:

«Теперь моя забота создать правельный (и именно так правильно в образе и мире Хармса. Точнее, правельно. – А.К. ) порядок. Я увлечен этим и только об этом и думаю. Я говорю об этом, пытаюсь это рассказать, описать, нарисовать, протанцевать, построить. Я творец мира, и это самое главное во мне. Как-же я могу не думать постоянно об этом! Во все, что я делаю, я вкладываю сознание, что я творец мира. И я делаю не просто сапог, но раньше всего я создаю новую вещь. Мне мало того, чтобы сапог вышел удобным, прочным и красивым. Мне важно, чтобы в нем был тот же порядок, что и во всем мире: чтобы порядок мира не пострадал, не загрязнился от прикосновения с кожей и гвоздями, чтобы, несмотря на форму сапога, он сохранил бы свою форму, остался бы тем же, чем был, остался бы чистым... Я думаю, чистота может быть во всем, даже в том, как человек ест суп».

Или поверить в другое письмо, ставшее прообразом знаменитого «Дорогой Никандр Андреевич…» и в котором:

«Дорогая Тамара Александровна, Валентина Ефимовна, Леонид Савельевич, Яков Семенович и Валентина Ефимовна.

Передайте от меня привет Леониду Савельевичу, Валентине Ефимовне и Якову Семеновичу.

Как Вы живете, Тамара Александровна, Валентина Ефимовна, Леонид Савельевич и Яков Семенович? Что поделывает Валентина Ефимовна? Обязательно напишите мне, Тамара Александровна, как себя чувствуют Яков Семенович и Леонид Савельевич.

Я очень соскучился по Вас, Тамара Александровна, а также по Валентине Ефимовне и Леониду Савельевичу и Якову Семеновичу. Что, Леонид Савельевич все еще на даче или уже вернулся? Передайте ему, если он вернулся, привет от меня. А также и Валентине Ефимовне, и Якову Семеновичу, и Тамаре Александровне…

Что тут на днях было! Я, представте себе, только собрался куда-то итти и взял шляпу, что-бы одеть ее, вдруг смотрю, а шляпа-то буд-то и не моя, буд-то моя, а буд-то бы и не моя. Фу ты! думаю, что за притча! моя шляпа или не моя? А сам шляпу-то надеваю и надеваю. А как надел шляпу и посмотрел в зеркало, ну вижу, шляпа-то буд-то бы моя. А сам думаю: а вдруг не моя. Хотя, впрочем, пожалуй, моя. Ну оказалось шляпато и впрямь моя».

Харьков