Я верю, значит, я знаю

Яхина, написав роман о раскулачивании, вышла в нелитературную область…Фото агентства «Москва»

Современная проза технична. Пожалуй, даже слишком технична. О чем свидетельствует, к примеру, последний роман Гузель Яхиной «Эшелон на Самарканд». Повествование, идущее от лица автора, прерывается рассказом мальчишки, жертвы голода, и продолжается снова. Сюжет умело закручен: с большими трудностями и приключениями эшелон с голодающими детьми Поволжья пробирается в 1923-м в Туркестан. Любопытны отступления, связанные с детским космосом: какие клички ребятня дает себе и взрослым, как играет с рифмами, какие придумывает пришептывания и присказки, как «женихается».

Но техника – это еще не все.

Читая последний роман Яхиной, невольно думаешь о том, что прошлое цепляется за нас, не хочет отпустить. Оно приходит в виде советских песен о главном и все искажает. Вот и наша писательница, словно повинуясь господствующему дискурсу, нарядила своих героев в одежды Аркадия Гайдара – смелые, честные, стойкие. И служат правому делу. А как же по-другому: детей спасают!

Женщина-комиссар и начальник эшелона Деев – главные герои, и автор ставит их на пьедестал. Конечно, за ними тоже водятся грешки: комиссар написала донос в ЧК на вырастивших ее монахинь, Деев убивал протестующих женщин и голодных детей. Но это все в прошлом, сейчас же эти стальные люди совершают благое дело. И зрителю, оказавшемуся свидетелем трудного пути, остается только две опции: сострадать и радоваться успехам.

Конечно, этот роман написан не в советское время. Хотя бы потому, что помощниками детского поезда становятся казачий атаман и бей. Но это уже детали.

Властный голос Станиславского – «не верю» – гремит на каждой странице. Автор его не слышит и лепит сцену за сценой. Раньше, в хрущевские и брежневские времена, писатели боролись за расширение зоны правды. Яхина спокойно ее сокращает, опираясь исключительно на советские источники. И в читальном зале становится душно. Иногда нестерпимо душно. Яду мне, яду!

Ах, если бы соцреализм отпустил! Ах, если бы повествование искривилось, создало причудливую сюрреальную картину, возникающую, скажем, у Андрея Платонова! Тогда бы мы могли пойти вслед за автором. А так – Маринина на свой лад.

Ну да, Маринину читают. Но ее не обсуждают: все и так достаточно ясно.

Итак, одной техники мало. И правды, поданной под одним определенным углом – тоже. И стиля, видимо, тоже недостаточно.

Мы начинаем видеть нитки, на которых болтаются фигуры, замечать, как их дергают. И нам уже скучно сидеть в театре, оставаться простыми потребителями. Конечно, иногда можно почитать и Маринину – чтобы расслабиться. Но ведь роман претендует на что-то большее, у автора есть претензия на какую-то «большую литературу».

Литература, которая литература, реально стоит перед задачей выхода из себя самой, чтобы опять вернуться в ином качестве. Совершенно выйти. Выйти по-честному. Это предмет ее беспокойства. И каждый раз писатель обязан найти какую-то жемчужину, эллипсис мысли. Иначе неинтересно.

На интуитивном уровне это понимали и понимают многие авторы. Скажем, когда Сергей Зенкевич написал трехстишие «Начитавшись сообщений о боевых действиях,/ Я проснулся ночью в поту от ужаса:/ Мне снилось, что я потерял хлебную карточку», он оставил поэзию ради передачи аффекта. И, передав его, открыл целый поэтический пласт, который в дальнейшем разрабатывался лианозовской школой.

Та же Яхина, написав роман «Зулейха открывает глаза» о раскулачивании, тоже вышла в нелитературную область. Пускай она многое не знала, но, опираясь на татарский мир, на свидетельства, на предания, создала яркое полотно. В «Эшелоне на Самарканд» подобного выхода нет, на заднике маячит Большая Советская Литература.

Сорокин примеривает на себя одежды классики и с удовольствием переиначивает классические стихи… Фото Виктора Дмитриева/PhotoXPress.ru

Новый сорокинский роман «Доктор Гарин» (2021) перекликается с повестью «День опричника» (2008). И не только потому, что тот и другой – антиутопия. Наиболее существенное в них – то самое: способ выпрыгивания из эстетики и возвращение в нее.

Сорокин, насколько мне не изменяет память, всю жизнь боролся с беснующейся идеологией. Все его жуткие эпатажные сцены, неаппетитные подробности, мат-перемат связаны именно с этим. Большая Советская Литература дала ему немало поводов для ехидства. Сорокин, безусловно, блестящий стилист. И стиль у него появляется в контексте борьбы – так он впрыгивает обратно в литературу.

«День опричника» – не жуткая фантазия, уходящая в реальность, как у Оруэлла. А фантазия фантазии – мир, который заведомо невозможен. Но его образы соотнесены с идеологемами нашего мира, и пустота, хватающая нас везде и всюду, являет себя в художественном действе.

Сорокин вышел из советской реальности. Он прекрасно чувствует язык Большого брата. И там, где этот язык снова появляется в виде разговоров о православной монархии, начинается повествовательное движение воздуха.

Возникает жесткий сорокинский юмор. Таким он и должен быть, чтобы читателю, не дай бог, не угодить в водоворот идеологии, чтобы он всегда сохранял надежную дистанцию.

Здесь сказывается опыт культурного подполья, тех хлебосольных кухонь, на коих звучал ритуальный смех. Занятно, что в повести мелькает Всеволод Некрасов с чуть измененной фамилией.

Сегодня Большой брат не сильно волнует Сорокина. И он играет с идеологемами точно так же, как и с разными художественными практиками – без особых пристрастий.

Выскакивая за пределы эстетики, Сорокин отчасти повторяет свой прежний опыт, отчасти корректирует его.

Какие существенные моменты сорокинского выхода в новом романе? Во-первых, грубые аффекты. Гарин обделывается в самолете, Гарин-бомж лезет в трамвай, он неприятен в этот момент. Его подруга теряет ногу и превращается в букву «Л». Тоже отталкивающий эпизод. Подобных вещей в тексте немного.

Во-вторых, Сорокин не только пишет, но и показывает процесс письма, наблюдает за ним. В «Докторе» это происходит благодаря множеству вставных фрагментов, свидетельствующих, что о происходящем можно говорить и так, и так: все будет правдой. Художник, конечно, пишет картину, но иногда касается кистью нас. И мы отскакиваем в сторону.

Сорокин умеет вставлять рассказ в рассказе, делать разные по своей поэтике ходы. В новом романе подобных фрагментов у него существенно больше. Не все они безупречны. Например, когда Гарин бежит из разгромленного Барнаула и оказывается в заброшенной деревне, на глаза ему попадается листок – записка о необходимости починки крыши. Записка как записка, но в ней словно ненароком даются пояснения, адресованные нам, читателям. Адресату они совсем не нужны. Он и так прекрасно знает все обстоятельства: «жесть проржавела, хоть и красили ее часто», «им бы пива напиться да в шангва поиграть, в дурака по-китайски», «покрыли бы все живородиком, и было бы все без влаги, потому что живородик здесь в самый раз для влагозадержания». Но суть дела от этого не меняется.

Сорокин примеривает на себя одежды классики и с удовольствием переиначивает классические стихи. Любимый его писатель – Достоевский. И это не случайно: его все время тянет в метафизику. Но дальше игры дело не идет. Ну да, Достоевский, Толстой, Чехов. И огонь. Великие книги прекрасно горят: так метафизика превращается в свою противоположность.

Главный вопрос сорокинских романов – антропологический. Человек утратил всякую глубину: живет кожей, рассуждает на уровне кожи. Какой-нибудь «трип», расслабуха для него, безусловно, важней погружения на глубину. Но если она паче чаяния появляется, то тут же зачеркивается иронией и фантасмагорией. И все-таки человек еще есть, он не растворился в машинах и новой органике. Доктор Гарин – образец такого нормального человека, который знает, что все зависит от его воли и решительности. Гарин верит, что есть путь. И мы формируем его. «Я верю, значит, я знаю», – убежден герой, которого судьба ведет, а не тащит.

Сорокин переносит своего подопечного в будущее, хотя его ментальность, повадки, язык говорят о нашем современнике. Возможно, что именно образ главного персонажа, с которым читатели способны отождествить себя, делает роман притягательным.

А где же автор? Он смотрит с высоты и одновременно обнаруживает себя в самой походке, в стремлении облечь в плоть бред и фантазию. Иначе говоря, писатель находится и сверху, и внутри процесса. Он реализует себя в письме, в этом потоке, который не устремляется в тихую заводь, в архив, а, наоборот, захватывает все и вся.

Поток позволяет писателю видеть персонажи изнутри и одновременно быть их эмблемой. В «Докторе Гарине» он создает определенный эталон героя: мужчина средних лет, мобильный, адекватно реагирующий на складывающиеся обстоятельства, он профессионал, горожанин, гетеросексуал, терпимый ко всем формам сексуальности и ко всем формам модификации homo sapiens. Никаких либеральных завихрений в виде «прав человека». Только «право жизни». Или даже «Право Жизни» – Жизнь диктует все остальное.

Таков эталон, который сам по себе, конечно, пуст, но многие читатели обнаруживают себя именно в нем. Благодаря этому образу они находят свое место в мире, свой участок, свою территорию, чтобы на следующем шаге детерриторизироваться, снова оказаться в потоке становления.