Мила Кабаргина
Владислав Едигарев сопровождал чтение комментариями. Фото Елены Кукиной
Медитативный опыт в совместном блужданииВ арт-проекте «Бегемот Внутри» поэт Владислав Едигарев представил сборник с длинным, будто нарочно сбегающим от жанровых рамок названием – «Шестнадцать экспрессивных зарисовок с обрамляющими их пейзажами и любовным блоком в конце». Уже первые минуты дали понять, что привычного формата не будет. Поэт раздал собравшимся экземпляры сборника и предложил читать вместе с ним, параллельно. Это было приглашением в состояние поэтического транса. Вечер превратился в совместное блуждание по строкам и смыслам. Пришедшие стали не просто слушателями, а соучастниками процесса, путешествующими между пейзажами и экспрессивными зарисовками.
Едигарев сопровождал чтение комментариями – не столько объяснениями, а подготовленными личными ассоциациями, которые позволяли и самому автору глубже понимать своё творчество. «О, мои бедные слова, на что я вам достался…» – говорил он, имея в виду, что не всегда суть его стихотворений открывается ему в полной мере. В любовном блоке сборника можно обнаружить строку: «Заглянуть в заметки – обнаружиться акушером», – что наводит на вывод о том, что его работа – не истолковывать написанное, а помогать словам появляться.
Особым моментом стали восемь минут, когда Едигарев предложил прочитать «Пейзаж № 10» без его озвучивания. И зазвучали при этом четыре зарисовки для кларнета и фортепиано Альбана Берга, которым и посвящено стихотворение. Музыка не украшала вечер – она выступала пространством, где стихотворение становилось более осязаемыми. В это время слушатели читали сами, уходя вглубь, каждый к своей тишине. После вечера выяснилось, что строчка «В наказание за нахальную дерзость сошлём тебя к своему отчуждению» запомнилась так, будто её прочли вслух, а не «про себя».
Говоря о собственном опыте и о том, что он редко соприкасается с современными поэтическими кругами, Едигарев процитировал уже прочитанное стихотворение: «Изоляция – аутохтонная форма течения». Эта фраза прозвучала как констатация условий его поэтической практики – требовательной и уединённой.
Публика принимала происходящее с большим вниманием. Это внимание было почти неподвижным, словно зрители сознательно отказывались от привычной реакции, чтобы не нарушить заданный ритм вечера. Кто-то невольно наклонился над страницей, кто-то задержал взгляд на поэте – внимание было живым. Никто не хлопал между текстами. Стихи Едигарева, метафизичные и точные, создавали ощущение, что пространство зала само пытается высказаться, вытащить накипевшее через эти строки – настойчиво, но безопасно.
Когда музыка стихла и чтение подошло к концу, возникла короткая пауза, в которой было слышно, как зал возвращается к обычному темпу. Вечер оставил ощущение редкого формата – сосредоточенного, почти медитативного опыта, который продолжается и после того, как слова уже были произнесены. Медленно люди поднимались, обмениваясь взглядами, словно делясь пережитым внутренним движением, и это молчаливое согласие стало завершением знакомства с поэтической составляющей.
