Слава Сергеев
|
|
Анастасия Цветаева, Коктебель, 1911 год. Фото сайта wikipedia.org |
– Почему вы уехали из России в 1999 году, ведь к тому времени в Москве у вас жизнь более или менее наладилась?
– Нужно было что-то поменять. В Москве много лет жила без прописки. И вот летом 1999-го иду с работы, и вдруг меня останавливает милиция, «приглашают» в машину, везут в отделение и сажают в кутузку. Мне стало страшно. Почему меня выбрали именно в этот день, не знаю… Вскоре я поехала в гости в Израиль, на две недели, к подругам мамы, и мне все понравилось. Возникло ощущение, что там со мной ничего плохого не может случиться. Я вернулась в Москву, быстро оформила все документы и уехала с легкой душой. Потом я много раз, уже в качестве журналиста, видела, как уезжают другие, часто это была стрессовая ситуация. Я уезжала с одним чемоданом, как в отпуск.
Почти сразу начала работать в газете, одновременно работала в магазине и продавала шмотки. Оказалось, я – талантливый продавец женской одежды, до сих пор встречаю «своих» покупателей, которым меня не хватает. Уборщицей квартир я не поработала, но только потому, что очень плохо мою полы, меня уволили бы с позором.
– Это общая фобия или травма эмиграции 1990-х годов в Израиле – мытье полов. Мне говорили не раз, в том числе известный профессор Иерусалимского университета, что «сначала было тяжело, но полы он не мыл», то есть так социально не падал…
– У меня не было чувства потери статуса, вероятно, потому что его и не было. В Москве я со своим университетским дипломом работала в женской сауне, массажисткой, няней, курьером. А в Израиле несколько месяцев проверяла сумки в торговом центре. Причем меня никто не учил, как это делать, и некоторое время я проверяла сумки на выходе, а не на входе. Народ очень удивлялся, но сумки открывал.
– А где еще вы работали в Москве?
– В журнале «7 дней», редактором. Он находился в одном здании с «Итогами», на «Войковской». В то время в «Итогах» работал Лев Рубинштейн, и мы с ним один раз застряли в лифте. И я была так счастлива – он мой любимый поэт, один из немногих. Когда спустя годы он сюда приехал, я ему напомнила: «Лев Семенович, мы с вами в лифте застряли, помните?» А он сказал: «Я, как честный человек, теперь обязан на вас жениться». (Улыбается.) Мне было важно, что он есть.
– Вы уехали в 18 лет из Омска?
– Да, я поступила в МГУ. А начала работать в областной молодежке «Молодой сибиряк» с 8 по 10-й классы. Так что из всех поступавших в том году у меня была самая толстая творческая папка. От газеты направляли в колхозы, детские колонии, в рейды с милицией, и я писала об этом репортажи и очерки.
– Омск – большой сибирский город, с кем вы там общались из поэтов или литераторов и что читали?
– Мало с кем. Мой папа в советское время увлекся покупкой книг на черном рынке, где он познакомился с Юрием Шестаковым, слесарем шестого разряда. У него была огромная библиотека: мемуары, поэзия и история. Он жил в доме рядом с нашим, и к нему можно было всегда зайти за книгой. Такой подвижник, который перепечатывал и переплетал машинопись.
Он перепечатал двумя пальцами всего историка Соловьева. Когда я лежала в детских больницах, всегда читала какую-то его машинопись. От него в 1983 году мне попал синий том Марины Цветаевой в «Библиотеке поэта». После я прочла «Воспоминания» Анастасии Цветаевой, а приехав в Москву, в киоске «Горсправки» взяла ее московский адрес. Это оказалось очень просто, я знала ее имя, год рождения. Я отправила ей письмо, прибавив себе 2 года, написала, что мне 15 лет. И самое поразительное, что получила ответ, причем два письма в одном конверте. Одно письмо было написано красивым и очень разборчивым почерком, а второе – густой вязью и с вертикальными дописками по периметру, и начиналось оно со слов: «Лена, мой сын Андрей хотел мне помочь с ответом вам, потому что я почти ничего не вижу – но я пишу вам сама». Первое – вежливое и полное общих слов от ее сына, Андрея Борисовича Трухачева, а второе от самой Аси. И оно было действительно очень ценное.
Например, там была фраза: «Не обидчивы ли вы? Обидчивость – самое дурное свойство». И я, конечно, это свойство в себе искореняла и искоренила, ведь в 13 лет это легко. Еще она писала: «Любовь к собакам – это родное, а путешествия любят все, особенно в молодости, я уже разлюбила». Это письмо у меня сохранилось, при том что я не люблю всякие архивы, но оно переехало даже в Израиль.
Потом, в Москве, я ее видела. Мы тогда поехали с моей новой знакомой Доброславой Донцовой, которая ее знала, в Переделкино, в Дом творчества, где на тот момент жила Ася с ее подругой, поэтом и переводчиком Женей Куниной. Евгения Филипповна уже не очень хорошо себя чувствовала – не могла особо ни сидеть, ни участвовать в разговоре, и Ася ее вытаскивала из этого состояния полунебытия: заставляла говорить, читать стихи. После интервью мы сидели с моей подругой под лестницей, а Ася с Доброславой проходили мимо нас. Анастасия своим низким голосом восклицала: «Я же не могу все время будить ее к жизни!» Но в ней была такая сила, что это было в ее власти.
Там произошел интересный эпизод: в их номере стояли тяжелые кресла и было нужно зачем-то одно передвинуть. И Ася уперлась в это кресло и двигала его с таким усилием… Мы предложили: «Анастасия Ивановна, давайте мы поможем?» На что она ответила: «Нет, я должна сама». В 90 лет. И потом с тем же усилием читала нам стихи «Против течения».
– Вы поступили на журфак, переехали в Москву, работаете массажистом и что происходит?
– Не совсем так, сначала мы с подругой, тоже Леной, поехали в город Старицу, работать в районную газету. Мы нахально пошли в обком КПСС на площади Ногина в Москве и попросили нас распределить куда-то журналистами, чтобы мы могли работать и учиться на вечернем. В итоге нам предложили город Старицу или на выбор населенный пункт Пено. Я сказала: «Как ты будешь звонить куда-то и говорить: «Здравствуйте, я Лена из Пены»? Это же невозможно. Давай лучше в Старицу». И мы поехали.
Я была заведующей отделом партийной жизни, а подруга – ответственным секретарем газеты «Верный путь». Проработав полгода, я вышла из комсомола, был уже конец Советского Союза, и это было уже смешно. После Старицы мы переехали в Москву и начали выпускать газету «Шарманщик». А поскольку «Шарманщик» не давал достаточно денег, я параллельно нянчила детей и работала в женской сауне массажисткой…
– А творческие люди? С кем вы встречались в Москве кроме Левитанского?
– Мы брали интервью у певицы Лины Мкртчян, у народного артиста РСФСР Сергея Юрского, народного артиста СССР Олега Басилашвили… Я горжусь тем, что я не постеснялась и наговорила Юрскому каких-то приятностей и он даже пошел меня провожать. Помню, что я спросила его, что такое гений, и он сказал: «Это скорость». Это все благодаря «Шарманщику». Он выходил до 1995–1996 года, потом была пауза, а потом я уехала.
– Как вы попали к Юрию Левитанскому?
– Мы брали интервью для «Шарманщика». А потом я осмелела и принесла ему стишки, которые писала, и он позвал меня посещать вольнослушателем семинар, который вел в Литинституте. Не могу сказать, что я с ним общалась, скорее наблюдала его в обстановке аудитории и какие-то вещи из этого запомнила… И очень горевала, когда он умер. Несмотря на то что я видела, что он пожилой человек, для меня он оставался таким, как на фотографии в книжке из библиотеки «Огонька». Мне казалось, что ему лет 45, не может быть больше… Хотя я знала, что он воевал, но все равно поверить в то, что он умер, было невозможно и нестерпимо.
– Каким он был? Мне кажется, что, несмотря на известность и признание, он недооценен.
– Согласна. Он был очень закрытый, но я люблю закрытых людей. Нравилось, как он читал стихи, как что-то рассказывал. Как-то Левитанский вспоминал, что ему стало так плохо, что он решил умереть, но случайно в этот момент посмотрел на настенные часы и увидел, что их стрелки остановились. С одной стороны, это было знаково, а с другой – банально, что намерение его не осуществилось. Он нас изводил строчкой «Я трамвайная вишенка страшной поры» Осипа Мандельштама. Цитировал ее каждый семинар. И у него есть стихотворение, где она вписана в текст. «Повторяя на странном наречье своем, мы трамвайные вишенки страшных времен, мы не знаем, зачем мы живем…» И я помню, что, когда Левитанский умер, вышла «Литературная газета» с портретами его и Бродского, потому что они умерли, по-моему, почти в один день.
Этот номер «Литературки» назывался «Скорбные дни русской поэзии». Бродского я практически не знала. Точнее, он для меня на тот момент почти ничего не значил, а Левитанский значил. И все в те дни говорили о Иосифе Бродском, а о Левитанском мало: «Ну, старенький, ну, умер». Мне до сих пор кажется, что Левитанский особенный и потрясающий и никак не принадлежит к советским поэтам, и я бы не стала его объединять ни с кем, и даже с Самойловым… Он – поэт отъединения, отстаивавший свой мир и ни к чему не присоединившийся. В этом он был похож на Марину Цветаеву.
– Вы снова вспомнили Цветаеву. Вы сказали, что начали писать, когда к вам попала в руки ее книга. Можно, наверное, говорить о ее влиянии на вас?
– Конечно. Я читала книжки, о которых она писала, Сигрид Унсет, и Райнера Марию Рильке, и Бориса Пастернака читала из-за нее, и все читала, что она упоминает в письмах. А больше не у кого было спрашивать. Я читала ее и параллельно читала тех, о ком она пишет и кого упоминает.
Я не знала Бродского просто потому, что в моем окружении, в Омске, его никто не читал, да и окружения у меня не было… А когда приехала в Москву, мы жили в цирковом общежитии и никакого Бродского там тоже никто не знал и стихов не читал, кроме Юнны Мориц. Был все время какой-то вакуум, нехватка общения и среды.
Русский рок прошел мимо меня. Моя среда была такая: в «Молодом сибиряке» в те годы в основном выпивали, писали, кто лучше, кто хуже, и читали друг друга. И все. А Москва случилась потому, что на первом или втором курсе заочного журфака в Омск приехала Елена Камбурова, и после ее концерта я решила, что надо переезжать в Москву.
– Кем была Камбурова для вас?
– Примером того искусства, которое во многом изменило мою жизнь. Пойти на ее концерт меня уговорила подруга, я сопротивлялась и говорила, что не люблю никаких песен. Была очень далека от всякой рок-культуры и все это не любила, а любила Владимира Высоцкого, Александра Галича и Александра Вертинского.
После концерта Камбуровой для меня поменялось отношение к базовым вещам. Когда она пела «Капли датского короля» Булата Окуджавы, которого я не очень люблю, его строчку «Солнце, май, Арбат, любовь – выше нет карьеры» я понимала буквально: карьеру строить стыдно и что в жизни главными ценностями являются хорошая погода и любовь, как у Цветаевой, нужна любая погода, вся природа и здоровье своих.
Так происходило не только у меня, я много раз слышала, что Камбурова своими концертами и выходами на сцену меняла чью-то жизнь. Вдруг ты начинал ценить другие вещи, видеть эту жизнь по-другому, более пристально, подробно и акцентировать внимание на других вещах – совсем не тех, что навязывались в семье или вокруг…
Друзья мне рассказывали, что на 80-летие Камбуровой все поздравляли и писали ей совершенно невероятные признания, и она в какой-то момент спросила: «Неужели я такая?» То есть умудриться прожить жизнь, изменить жизни людей и остаться человеком, который этого про себя не знает. Константин Райкин в одном интервью говорил, что он в молодости хотел играть так, чтобы, когда он выходил на сцену, менялась погода. Камбурова из тех, кто меняет погоду в буквальном смысле.
