0
4097
Газета Non-fiction Печатная версия

22.01.2015 00:01:00

Аллергия на жизнь

«Быть Сергеем Довлатовым» или не быть?

Геннадий Кацов

Об авторе: Геннадий Наумович Кацов – поэт, писатель, журналист.

Тэги: довлатов, америка, радио свобода, эмиграция, юмор


довлатов, америка, радио «свобода», эмиграция, юмор Открывают улицу Довлатова в Нью-Йорке. Фото РИА Новости

Еще одна книга во все увеличивающейся в последние годы «довлатиаде», которая успешно развивается в самых разных жанрах: литературе, кино, театре, телепостановках, радиопьесах.

Казалось бы, столько о Довлатове наговорено, написано, снято, поставлено, то есть все сделано для того, чтобы его имя стало своеобразным кичем, едва ли не клишированным знаком массовой культуры, что ничего свежего, нового и значимого уже не скажешь. Однако «Быть Сергеем Довлатовым» вызвала немалый интерес по обе стороны океана.

Как сказано в одной из рецензий: «Это самая большая по объему и по насыщенности новыми материалами книга о Довлатове, написанная его близкими друзьями по Ленинграду и Нью-Йорку. В 500-страничном издании впервые публикуются устные рассказы Довлатова, цитаты из его уничтоженных писем и новые факты его жизни и множество фотографий».

Итак, перед нами книга о писателе, ставшем культовым в России и за ее пределами в последние 25 лет, собственно, после его смерти в 1990 году.  

В книге есть значимый подзаголовок «Трагедия веселого человека» и, чтобы читатель в этой трагикомедии не сомневался, цитата на обложке: «Вся моя биография есть цепь хорошо организованных случайностей».

Цитата, казалось бы, не требует пояснений, поскольку и так ясно, что человек есть не только кузнец своего счастья, но и своих несчастий. О чем метафорически написал Александр Введенский: «И вынув из кармана висок, выстрелил себе в голову». Наши «виски» (с ударением не на первый слог) в карманах и «скелеты в шкафах» – причины прошлых, настоящих и будущих радостей и проблем, что в случае с Довлатовым, как подчеркивают авторы его «интимного портрета», требует расшифровки и ряда оговорок.

Что касается оговорок, то их во множестве легко найти уже в самом начале книги, где ее авторы в беседе друг с другом обсуждают главные, узловые моменты, на которых построено их произведение: «веселый человек» Довлатов в нюансах вдоль и поперек его биографии; его трагикомическая писательская судьба; его посмертная слава, как трагедия для пережившего его окружения; Соловьев и Клепикова, как близкие друзья Довлатова и беспристрастные, объективные хранители воспоминаний о нем. Последнее ставится во главу угла. Здесь речь идет не только о том, чтобы в диалоге, откровенном и по гамбургскому счету должном вызвать читательские доверие и интерес, позиционировать себя по отношению к Довлатову, но и поставить точки над i в волнующей теме уникального довлатовского присутствия в русской литературе, которая завистникам не дает покоя.

книга
Владимир Соловьев,
Елена Клепикова.
Быть Сергеем Довлатовым.
– М.: Рипол-Классик, 2014.
– 480 с.

В книге эта проблема обсуждается неоднократно, во вступлении-диалоге в частности:

«Е.К. Зависть, как творческий стимул: Ефимов, Попов, Парамонов, Ася Пекуровская, Вика Беломлинская, Люда Штерн – имя им легион. То, что Салман Рушди назвал the power of negative influences – сила негативных влияний».

Далее Владимир Соловьев, отмежевываясь от остальных, кто опубликовал воспоминания о Довлатове, говорит о цели их совместного с Еленой Клепиковой труда: «В.С. ...И зависти к нему я никогда не испытывал. Он сам как-то мне сказал, что я единственный, кто радуется его публикациям в «Нью-Йоркере» – остальные аж обзавидовались. Вот почему прямая наша обязанность, наш долг перед покойником – защищать Довлатова от злобы и клеветы. Главный импульс нашей книги о нем».

Это на стр. 27. Та же мысль повторяется и на стр. 43, а глава «Мыши кота на погост волокут» вообще посвящена мемуаристам, которые пытаются «вломиться в литературу с черного хода – за счет знаменитых покойников Бродского и Довлатова».

Надо сказать, что Довлатов не самым лестным образом отзывался о своих будущих мемуаристах, так что алаверды вполне ожидаемо, но здесь главное – насколько сохранены приличия и, очевидно, такие понятия, как честь и достоинство.

Кого защищают авторы в своей книге? По их же словам, «у него была аллергия на жизнь...». Довлатов был примером типичного мизантропа, что обычно проявляется у людей с комплексом неполноценности: «Помню, как он измерял линейкой, чей портрет больше – его или Татьяны Толстой, когда в «Нью-Йорк Таймс Бук Ревью» поместили рецензии на их книги на одной странице».

С таким человеком было непросто общаться, не говоря уже о семейной жизни, в чем сам Довлатов признавался, вспоминая о том, что супруге Лене с ним непросто. «Он был перфекционистом и педантом не только в прозе, но и в жизни – развязавшиеся шнурки, неточное слово, неверное ударение либо неблагодарность одинаково действовали ему на нервы, с возрастом он становился раздражителен и придирчив. Зато как он был благодарен за любую мелочь!..» В последние месяцы жизни его добивали: «...Постылая и постыдная радиохалтура, что бы там ни говорили его коллеги, на «Свободе» с ежедневными возлияниями... угощал обычно он, а спаивали – его».

Мне крайне интересен этот пассаж с «возлияниями» на «Свободе», поскольку я прибыл в Нью-Йорк в мае 1989 года, уже через несколько недель начал работать на Радио «Свобода» фрилансером, как и Довлатов, в программе Петра Вайля «Поверх барьеров», и ни разу не помню, чтобы Довлатов опустошил хоть рюмку во время посиделок после рабочего дня, которые периодически устраивал директор нью-йоркского отделения «Свободы» Юрий Гендлер. Поскольку мы были внештатными сотрудниками, несколько раз мне с Довлатовым доставалось идти в ликеро-водочный магазин напротив, через Бродвей. Под закуску в кабинете Гендлера велись разговоры на самые разные темы, в которых Довлатов участвовал как собеседник довольно вяло и уж совсем отсутствовал как собутыльник. Вероятно, по указанной в книге причине: возможный последующий запой. Не претендую ни на какие обобщения, это – мой опыт общения с Сергеем Довлатовым.

Вообще немало негатива, описываемого авторами в книге по отношению к ее герою, Соловьев пытается уменьшить такими, к примеру, высказываниями: «Мой любимый писатель Стивенсон сказал как-то, что человек с воображением не может быть моральным, и даже такой писатель-моралист (плюс ревностный католик), как Честертон, считал, что если вы не хотите нарушить десять заповедей, с вами творится что-то неладное».

Можно согласиться с тем, что Стивенсон или Честертон знали, о чем говорили, но это слабое утешение, когда мы удивляемся травмирующим воображение деталям довлатовской судьбы, описанным в метафизическом романе.

Не помогает избавиться от тяжести впечатления и то, что Довлатов любил животных – это обычно как-то примиряет читателя с отрицательными чертами романного героя: «... На редкость чутко относился к моим кошачьим страстям, хотя сам был собачником (до Якова Моисеевича у него была весьма интеллигентная фокстерьерша Глаша, как он говорил, «личность»)».

Здесь есть другой примиряющий момент – отношение Довлатова к прозе. С одной стороны – мнимый автобиографизм прозы Довлатова: «Все его персонажи смещены супротив реальности, присочинены, а то и полностью вымышлены, хоть и кивают и намекают на какие-то реальные модели». И уже с этими вымышленными персонажами Довлатов делал все, что хотел, притом что немало «реальных моделей» считали такое положение вещей прямым для себя оскорблением и становились откровенными Довлатову врагами.

С другой стороны – «...в свою прозу этот большой, сложный, трагический человек входил, как в храм, сбросив у его дверей все, что полагал в себе дурным и грязным». Казалось бы, противоречие, поскольку разговор идет все о той же прозе, с ее фантомными героями и провокативными фабулами. Но для Довлатова проза, отношение к тексту были настолько святы, что сама по себе жизнь героев, их взаимоотношения друг с другом и с реальностью казались уже делом профанным и вторичным. Такой подход характерен для человека, фанатично преданного своему делу, экзальтированного подвижника, готового ради результата пожертвовать чем угодно, вплоть до собственной судьбы.

Вспоминается известная позиция основателя аналитической психологии Карла Юнга: «Фанатизм – это сверхкомпенсированная неуверенность». Может, в этом и кроется единственный ответ на многие поставленные в книге вопросы и прописанные там же ответы: в чем он, феномен Довлатова – веселого писателя и трагического человека?

Интересно, что Елена Клепикова рассматривает эту проблему вполне традиционно, рассказывая, как очевидец, о различных периодах (Ленинград, Таллин, Нью-Йорк) героя книги, описывая его окружение и впечатление от встреч с ним. Такое горизонтальное исследование, хрестоматийное и поэтапное овладение теми или иными лакунами, заполняемыми воспоминаниями.

Владимир Соловьев, напротив, следуя заявленному роману-сплетне, больше уходит в анекдотичные истории и мрачные слухи, погружаясь в них и вертикально возвращаясь неоднократно, как бы проговаривая, словно мантру, уже сказанное. Словно заговаривая читателя в желании убедить его в реальности описываемых событий.

«...Вагрич Бахчанян жаловался мне, что половина шуток у Довлатова в «Записных книжках» – его, Вагрича». Этому нельзя не поверить: как-то после многочасового общения с Бахчаняном, я ушел от него в полном убеждении, что соц-арт изобрели не Комар с Меламидом, а Вагрич Бахчанян; да и положа руку на сердце, Энди Уорхолл вовсе не был первооткрывателем поп-арта (а сами догадайтесь, кто).

У меня создалось впечатление, что, как и в случае с Бахчаняном, не все истории и шутки Довлатова, рассказанные в книге, ему принадлежат, но поскольку сообщено о них талантливо и с размахом, то сказанному веришь. И, вслед за самим Довлатовым, высказавшимся как-то по поводу книги Соловьева «Три еврея», читатель может заметить, вздохнув: «К сожалению, все правда».

Быть этой читательской фразе или не быть – дело, конечно, каждого. Как и дело каждого – дочитать или нет «Быть Сергеем Довлатовым» до последней страницы.

Нью-Йорк


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


«Роснефть» правильно ответила Минфину США иском, уверен глава ИМЭМО РАН

«Роснефть» правильно ответила Минфину США иском, уверен глава ИМЭМО РАН

Евгений Солотин

Рассчитывать на объективность суда сложно, но громкие заявления американских чиновников нуждаются в публичном обсуждении

0
455
Боевой разворот Анкары

Боевой разворот Анкары

Василий Иванов

Турецкие ВВС лавируют между Вашингтоном, Киевом и Москвой

0
678
Одесский привоз, киевский конфуз и польский аншлюс

Одесский привоз, киевский конфуз и польский аншлюс

Владимир Зеленский передает Украину в доверительное пользование Польше

0
1217
Оппозиционеры опасаются второго вала уголовных дел

Оппозиционеры опасаются второго вала уголовных дел

Дарья Гармоненко

Иван Родин

Законодательство по борьбе с противниками спецоперации укладывают в логику статьи 58 УК СССР

0
934

Другие новости