В этой шахте догадок

Звенит ветер, но молчит Кара-Даг... Фото Елены Семеновой

Антология «Киммерийские отражения» с предисловием Андрея Коровина и Артема Скворцова собрала мозаику стихов, написанных разными поэтами из разных мест и посвященных Крыму, а более всего – Коктебелю, занесенному на  литературную карту легким росчерком гостеприимного волхва Максимилиана Волошина. Его акварели тонко передают главное ощущение от гряды Кара-Дага, горы Хамелеон и синих коктебельских бухт – ощущение прикосновения к вечности, чувство, что там «внемлет мольбам одинаково Бог всего разобщенного человечества» (Максим Амелин) и «Там, в этой шахте догадок/ И наслоеньях пластов,/ Голос минувшего сладок/ И отозваться готов»  (Владимир Алейников). Здесь  бродили по кромке воды Марина Цветаева и ее сестра Анастасия, здесь же «некогда повстречались Эфрон с Мариной» (Юрий Кублановский), здесь, в гостеприимном доме Волошина, читал свои новые стихи Осип Мандельштам, а недалеко в Феодосии обитал последний романтик,  поэт в прозе Александр Грин...

Им  откликаются  авторы, которые жили поэзией в 1970–1980-е годы, и те, которые пришли к своей вере в поэзию в самое непоэтическое время – в 1990-е или совсем недавно: Олег Чухонцев, Константин Кедров-Челищев, Вадим Месяц, Алексей Остудин и Алексей Ахматов, Андрей Василевский и Андрей Баранов, Ефим Бершин,  Геннадий Русаков, Зоя Межирова, Олеся Николаева, Андрей Поляков,  Григорий Кружков, Яна-Мария Курмангалина, Дмитрий Мурзин, Амарсана Улзытуев, Анна Минакова... В Коктебеле проходит  международный симпозиум «Волошинский сентябрь», а в его рамках – Международный литературный фестиваль им. М.А. Волошина.  Многие авторы антологии – участники «Волошинских сентябрей». Есть в антологии и поэты, к сожалению, ушедшие в мир иной: Борис Чичибабин, Павел Белицкий, Виктор Гофман, Лев Болдов, Ольга Подъёмщикова, Валерий Прокошин... Всех авторов не перечислишь – и это не столь важно. Уверена, читатель, открыв страницы антологии, не сможет  оставить без внимания ни одного поэта. Даже неравноценное качество стихов сборника не главное: разве можно анализировать  признание в любви? Хотя общий уровень антологии достаточно высок, и она займет достойное место  среди  аналогичных поэтических изданий.

Невозможно возразить Мандельштаму, воистину: «И море, и Гомер – все движется любовью». И потому самое главное, что эта книга – признание в любви к Крыму, особенно к Коктебелю,  где давно уже создалось коктебельское стихотворное содружество, поэтический орден киммерийцев, в который позовут только после того, как поэт совершит паломничество на могилу Максимилиана Волошина «с черными плакальщицами,/ венками погребень-травы/ на головах/ и посохами-палками/ в руках!» (Арсен Мирзаев). И тогда он сроднится с Крымом, и «коктебельский орден», «тайное братство»,  примет его: «Есть особенный шарм у поэтов, сроднившихся с Крымом./ Эта терпкая грусть в сладкозвучье их неповторимом,/ Этот эллинский дух, что, как факел, горит, не сгорая,/ Это тайное братство заложников вечного рая!» (Лев Болдов).

Каждый поэт антологии внес в картину Крыма, Коктебеля что-то свое, особенное. А порой и не только в пейзаж, но и коснулся истории Крыма, которая вливается «в воды синей Леты» (Татьяна Полетаева), а в начале и в середине ХХ века оказалась столь драматичной. Вот Ника Батхен, крымчанка, воссоздает «08.01.1917»: «Колонна благостных армян/ Обходит церковь. Караимка спешит с кувшином за водой,/ Чтоб улыбнуться с фотоснимка и стать навеки молодой./ ...И время капелькой замерзло и задремала вся земля/ Часы, брегеты, мили, версты. Война и жизнь. До февраля». Ее поэтический возврат в прошлое напомнит о красном терроре и массовых расстрелах в Крыму офицеров Белой армии. Другую трагическую страницу Крыма приоткрывает Нури Бурнаш: «Будет боль нестерпима, но Аллах милосерд. Ты – татарин из Крыма. Это – главный ответ. И, какой бы каратель ни кричал о грехах, помни: ты не предатель, и народ твой – не враг». А Мария Ватутина  пишет о 80-летнем враче-педиатре Михаиле Борисовиче Фиделеве, который отказался  выполнить приказ зондеркоманды нацистской Германии и стать убийцей феодосийских детей, потому принял вместе с женой мученическую смерть. Сразу вспомнился ступивший в газовую камеру вместе с детьми польский писатель еврейского происхождения Януш Корчак. Ирина Гурская уходит еще дальше в глубь истории: «Над невольничьим рынком вороны кричат./ Это было давно иль минуту назад...» А вот Коктебель конца ХХ – начала ХХI века: «И все смешалось: бритые амбалы/ С тяжелыми цепями на груди,/ Журнал с портретом Барака Обамы,<...> Волошинские чтенья и стриптизы,/ Рулетки, караоке, шашлыки,/ И путают затейники репризы,/ И шлягеры меняют кабаки» (Виктор Гофман). «Говор татарский и говор узбекский пересекаются с русскою речью» (Ирина Иванченко), бродят «пиная пивные банки, посередке людской реки/ то ли рокеры, то ли панки» (Ирина Евса). Александру Городницкому видится, что  «От Серебряного века/ Не осталось серебра./ Стала грязною и мутной/ Коктебельская вода».

Крымские страницы русской поэзии: Антология современной поэзии о Крыме (1975–2015). – СПб.: Алетейя, 2015. – 464 с.

Но вода имеет свойство очищаться. Сегодня море мутное, серое, полное сора и мертвых медуз, от берега несет тухлой рыбой и ракушечной плесенью, а завтра  – снова Крым ожил, и из строк антологии составляется новая картина «вечного рая»: его удивительный воздух, который «невозможно спутать ни с чем» (Андрей Коровин), его «степь пахучая, полынная,/ Вся из звенящих звуков альтовых» (Александр Тимофеевский)... Звенит ветер, но молчит Кара-Даг «бог дыхания и покоя» (Евгений Кольчужкин), на фоне ясного неба «видны так четко горные хребты» (Иван Волков), «чутких каменьев куражатся души» (Сергей Попов), «проступает соль понтийская на коже» (Юлия Белохвостова), и можно «двигать по наитию, лучше налегке/ чтоб не застревать во времени своем» (Максим Гликин). «Здесь нет ничего, кроме чаек, песка и волны,/ Здесь вечность незримо на мельницу жизни льет воду./ И мы, что в пожизненном рабстве у смерти, вольны/ уж коль не избрать, то хотя бы поверить в свободу» (Евгений Каминский). Именно  эта способность «не застревать во времени своем», вдруг открывающаяся в Крыму тем, кто наделен обостренным восприятием, и более всего поэтам,  преображает Крым,  наделяя  его «поэтической сакральностью». Киммерийское время перестает быть линейным и, подобно мифологическому времени Мирче Элиаде, становится цикличным. «И ночь, тысячекрылая химера,/ твердит векам гекзаметры Гомера» (Иван Пурин), «Улисс по фиолетовому морю/ плывет» (Борис Романов). Такой вот, как определила этот феномен Марина Кулакова, получается крымский временной «парадокс приоткрывшегося батискафа:/ одиссея Руссо, времен колесо,/ караимы и пилигримы,/ Грин, генуэзская Кафа./ Всё в одном. Все едино. И все уходит вдаль»:  встают из ночной мглы боги,  возвращаются из небытия давно ушедшие поэты,  они снова живы, они снова здесь, они  читают свои стихи на Крымской земле, в Коктебеле…