Александр Сидоров
На фото штрафной изолятор одного из воркутинских лагерей. Фото из Российского государственного архива
Президиум Верховного Совета СССР 4 июня 1947 года принял два печально известных указа – «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и «Об усилении охраны личной собственности граждан». Первый предусматривал наказание от семи до 25 лет с конфискацией имущества, второй – от пяти до 20 лет лишения свободы. Правда, в памяти уголовного народа оба акта слились в одно целое и получили название «указ четыре шестых», или «указ два-два».
Указы эти произвели жуткое впечатление как на профессиональных преступников, так и на все население Страны Советов. Ведь согласно УК РФ того периода, 162-я статья, каравшая за кражу, предусматривала срок всего лишь от одного года до пяти. И вдруг – получи «четвертак»!
Конечно, и прежде действовал, скажем, указ «семь-восемь» (в фильме «Место встречи изменить нельзя» его упоминает вор Ручечник) – постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности». Он вообще предусматривал наказание не ниже 10 лет лишения свободы и вплоть до расстрела. Но во-первых, репрессии в основном распространялись на крестьян. Во-вторых, уже в феврале и мае 1933-го выходят постановление Политбюро и инструкция ЦК ВКП(б), согласно которым прекращаются массовые репрессии в деревне. В течение последующих семи месяцев снята судимость с 800 тыс. человек, а к 1939 году по «указу о пяти колосках» отбывает срок чуть больше 27 тыс. крестьян.
А вот указ «четыре шестых» косил всех подряд. Это мгновенно привело к резкому увеличению обитателей лагерей, колоний и тюрем. В 1950 году за хищение государственного и общественного имущества отбывали наказание 637 055 человек, в значительной мере рабочие, колхозники и служащие. Плюс по указу «Об усилении охраны личной собственности граждан» – 394 241 человек. Итого – больше миллиона (при общем количестве 2 760 095 заключенных)!
Это нашло отражение в уголовно-арестантском фольклоре. Возникла знаменитая песня:
Идут на Север, срока
огромные,
Кого ни спросишь, у всех указ.
Взгляни, взгляни в глаза
мои суровые,
Взгляни, быть может,
в последний раз.
Но мы поговорим о другой песне, которая стала гимном лагерных сидельцев, – «Угль воркутинских шахт».
До начала Великой Отечественной войны Печорский бассейн (шахты Воркуты и Инты) развивался ударными темпами, но не играл существенной роли в добыче угля. Однако уже в самом начале боевых действий был потерян весь донецкий уголь: Украина попала «под немца». Освоение коксующихся углей Воркутинского месторождения стало вопросом жизни и смерти для всей страны. К концу 1941 года шахты Печорского бассейна выдали на-гора 1,5 млн т угля. На добычу были брошены десятки тысяч заключенных. Если в 1931–1932 годах их было 3 тыс. человек, то к послевоенному времени на воркутинских шахтах работали 70 с лишним тысяч зэков.
Шахты были мелкого заложения, в условиях вечной мерзлоты температура там была низкая – 4–5 градусов мороза. По трещинам в забой проникала вода, от которой зэки промокали до нитки, роба замерзала и делалась несгибаемой. За смену шахтер превращался почти в сосульку, организм переохлаждался. Через несколько месяцев такой адской работы начиналась скоротечная лихорадка, от которой люди становились хроническими туберкулезниками или умирали. Именно тут и появилась песня о воркутинском угле:
На берегах Воркуты
Столбы уходят в туман –
Там живут зэка,
Желтые, как банан.
Угль воркутинских шахт
Ярким огнем горит.
Каждый кусок угля
Кровью зэка обмыт.
Сталин издал закон,
Страшен он, как дракон.
Тысячи душ поглощает он,
И ненасытен он.
Пишет сыночку мать:
«Сыночек любимый мой,
Знай, что Россия вся –
Это концлаг большой.
На фронте погиб отец,
Больная лежит сестра.
Скоро умру и я,
Не повидав тебя».
Надо отметить, что многие уголовные, арестантские и уличные песни либо являются переделками известных музыкальных произведений, либо создаются по их мотивам: «На Богатяновской (позднее – Дерибасовской. – А.С.) открылася пивная» – на мелодию «Эль Чокло» Анхеля Вилольдо, «Не печалься, любимая» – на мелодию «Я тоскую по Родине», лебединой песни Петра Лещенко, «На Колыме, где тундра…» – на мотив «Сталинградского танго» Модеста Табачникова и стихи М. Талалаевского и З. Каца и т.д. Не стал исключением и воркутинский гимн.
Но тут история куда круче. Первоисточником воркутинского гимна стала «Песня о китайском чае»:
Большая страна Китай –
Плантации там и тут,
Растет ароматный чай,
В садах цветы цветут.
Чай, ароматный чай
Пьют люди всей земли,
Только не знают они
Бедную жизнь кули.
Вдаль голубой реки
Джонки ушли в туман,
Бедные рыбаки,
Желтые, как банан,
В эти сырые дни
Тянутся по берегам,
В фанзах живут они
И умирают там.
Шанхай, корабли встречай,
Плывут корабли гурьбой,
Весь ароматный чай
Они заберут с собой...
Связь обоих произведений очевидна. Многие даже считают «Песню о китайском чае» лагерной. В одной из лагерных версий есть прямой отсыл к «шанхайскому» куплету:
Тюрьма, воронки встречай,
Они бегут гурьбой,
И заключенный люд
Они везут с собой.
Более того, позднее уже «воркутинская» песня оказала влияние на «Китайский чай». В некоторых «шанхайских» версиях поется:
А на берегу Янцзы
Сопки покрыл туман.
Тянут сети рыбаки,
Желтые, как банан.
Лица у них угрюмы.
Ноги свела цинга.
А на могилах их
Вечно поет пурга.
Но какая связь между китайским чаем и печорскими лагерями? А вот какая. Изначально песня о Шанхае приобрела широкую популярность именно на воле и уже оттуда пришла за проволочный мир. Заключенные сравнили свою судьбу с жизнью китайских кули – и создали свой оригинальный вариант.
Но и «шанхайская» версия лишь отрывок из детского стихотворения «Повесть о капитане и китайчонке Лане», которое вышло отдельной книжкой в 1926 году. Китаевед Лидия Головачева вспоминала: «В этом стихотворении рассказывалось о шанхайском мальчике, который пробрался на один такой корабль и залез в трюм. Злые английские моряки обнаружили его далеко в море и выбросили за борт. А мальчик хорошо плавал. Обнаружив это, англичане выловили ребенка и со смехом привязали к его ногам гири: «Ну-ка, ты поныряй с гирями на ногах!..» Ужасный этот образ остался со мной на всю жизнь. Спустя много лет мне сказали, что это было стихотворение Джека Алтаузена».
Если быть совсем точными, жуткую повесть о несчастном китайском мальчике Алтаузен написал в соавторстве с Борисом Ковыневым, который позднее прославится стихотворением «22 июня, ровно в четыре часа…». Оба поэта выпустили затем еще одну общую книжку – «Повесть о негритенке».
Что до «китайчонка Ланя», здесь первую скрипку наверняка играл Алтаузен. Яша Алтаузен родился в 1907 году (Федосьевский прииск ныне Бодайбинского района Иркутской области) в семье конюха и золотоискателя Моисея Алтаузена. В 11 лет попал в Китай – сначала в Харбин, затем в тот самый Шанхай. Служил боем (мальчик-прислуга) в отеле и на пароходе, получил имя Джек, которое внесли в документы. Вернувшись в Россию, подружился с поэтом Иосифом Уткиным и избрал ту же стезю. У Ковынева опыт странствий отсутствовал, хотя он и создал в 1927 году на пару с Борисом Савранским стихотворение «Глаза индуса».
Вскоре после выхода книжки о китайчонке отрывок из стихотворной повести пошел в народ и стал песней. Правда, утопление мальчика жестокими англичанами народ безжалостно отсек, вполне хватило ароматного чая и «банановых» рыбаков.
А по части угля, омытого кровью зэков, песня оказалась пророческой. 5 марта 1953 года умер Сталин, а 27 марта Президиум Верховного Совета СССР утвердил указ «Об амнистии», подготовленный Лаврентием Берией. Однако под этот указ не попало большинство «политиков» и профессиональных уголовников. 26 июня в Москве арестовывают Берию, с которым арестанты связывали «бериёвскую» амнистию и надежды на новые акты милосердия. После ареста Берии оперработники отделов МГБ в лагерях закручивали гайки и ужесточали репрессии.
В ответ в воркутинских лагерях распространялись листовки: «Не давать угля, пока не будет амнистии», «Свободу заключенным», такие же надписи появляются на пустых вагонетках, выходящих из шахт на поверхность. Забастовки следовали одна за другой. В лаготделении № 10 участники требовали отпустить на свободу всех заключенных. 1 августа 1953 года арестанты попытались прорваться через ворота зоны на волю, но их остановили пулеметы. Погибло 42 и было ранено 135 человек.
И все же восстания не прошли бесследно. Вскоре начался массовый пересмотр дел заключенных, а 26 августа 1955 года Совет министров СССР принял постановление о переводе шахт комбината «Воркутауголь» на вольнонаемную рабочую силу. Этот перевод был закончен в 1960 году.
