0
1835
Газета Печатная версия

25.10.2018 00:01:00

Иван Сергеич, не говори красиво

Ядерная зима и Герасим как символ разворота цивилизации

Тэги: тургенев, юбилей, россия, русский язык, рак спинного мозга, бальмонт, индусы, арабы, итальянцы, муму, записки охотника, русь, православие, павлик морозов, эйзенштейн, бюрократия, сергей капица


тургенев, юбилей, россия, русский язык, рак спинного мозга, бальмонт, индусы, арабы, итальянцы, «муму», «записки охотника», русь, православие, павлик морозов, эйзенштейн, бюрократия, сергей капица Тургенев оказался идеальным для школьного образования. Эжен Лами. Портрет Ивана Тургенева. 1844

Самоубийство было совершено Иваном Сергеевичем Тургеневым в июне 1882 года, задолго до рокового дня 22 августа 1883 года, дня его физической смерти от рака спинного мозга. Именно тогда Тургенев написал едва ли не мгновенно ставшее хрестоматийным стихотворение в прозе «Русский язык». Цитаты из него развешаны в школах, библиотеках, институтах и в университетах, его учили и заучивали наизусть десятки поколений российских школьников – и будут заучивать... 

Константин Бальмонт, оказавшись в изгнании, свою большую статью «Русский язык (Воля как основа творчества)» завершил призывом припомнить «благоговейную молитву, которую перед смертью на чужбине, истосковавшись в безлюбье, написал Тургенев». То есть Иван Сергеевич вошел в наше национальное сознание риторическим шестистроком – столь же бесспорным по смыслу, сколь потому и бессмысленным.

Хотя стихотворение писалось в то время, когда живший во Франции Тургенев порой обращался к французскому языку; совсем нетрудно представить, что и это свое сочинение он мог написать по-французски, и какой-то француз, читая его, захотел бы отнести тургеневские похвалы к французскому языку, и это бы у него легко получилось. Наряду с этим француз мог попросту перелицевать «Русский язык» под свой родной – и все бы сложилось наилучшим образом! Да и в переводах на другие языки это стихотворение так же зовет к сопоставлению... 

«Но это написал не француз, не индус, не араб, не итальянец и даже не американец, а Тургенев, – возразят мне. – Именно он нашел слова славы для своего родного языка!»

Согласен. Тургенев вообще умел находить слова. Задолго до «Русского языка» в 1859 году он обращался к графине Елизавете Ламберт (в девичестве Канкриной), жалующейся ему на свой плохой русский язык (обычное дело для светских барышень тех времен): «Если Вам не тяжело писать на этом языке – пишите: Вы увидите, что хотя он не имеет бескостной гибкости французского языка – для выражения многих и лучших мыслей, – он удивительно хорош по своей честной простоте и свободной силе. Странное дело! Этих четырех качеств – честности, простоты, свободы и силы нет в народе – а в языке они есть... Значит, будут и в народе».

Признаемся, это посильнее и посерьезнее того, что сказано в «Русском языке». Но кто это читал?!

Облаченный в мантию хрестоматийности, причем со шлейфом актуального писателя, Тургенев с его внешней гармоничностью и с его умением соблюсти сложившиеся приличия до сих пор вводит в заблуждение большинство своих читателей. Он оказался идеальным для школьного образования: к нему легко переходят от Пушкина. «Муму» и «Записки охотника» для педагогов – выразительнейшая иллюстрация к теме крепостного права, «Отцы и дети» замечательно, на тормозах спускают проблему взаимоотношений между поколениями... И притом – прекрасный, богатейший русский язык, непревзойденная словесная пластика, абсолютный литературный слух.

Но во взрослости Тургенева надо не перечитать, а прочитать заново.

Ибо обращаясь к современности, Тургенев сразу встраивал ее в координаты исторического пространства, в систему связей, вытягивающих из прошлого – будущее. Вот что сказано им при представлении главного персонажа рассказа «Муму» – Герасима: «С детства привык он к полевым работам, к деревенскому быту. Отчужденный несчастьем своим от сообщества людей, он вырос немой и могучий, как дерево растет на плодородной земле... Переселенный в город, он не понимал, что с ним такое деется, – скучал и недоумевал, как недоумевает молодой, здоровый бык, которого только что взяли с нивы, где сочная трава росла ему по брюхо, – взяли, поставили на вагон железной дороги – и вот, обдавая его тучное тело то дымом с искрами, то волнистым паром, мчат его теперь, мчат со стуком и визгом, а куда мчат – бог весть!»

Это написано в 1852 году, еще при императоре Николае Павловиче, когда об отмене крепостного права стали позабывать, всего через год после открытия в России первой серьезной железной дороги. Но Тургенев уже тогда прочувствовал этот разворот цивилизации, это столкновение мощи науки и техники с современным рабовладением и задолго до «Идиота» и «Анны Карениной» пустил в свет его метафорическое воплощение. А через полтора десятилетия в романе «Дым» Тургенев отправит Созонта Иваныча Потугина, персонажа явно ему приязненного, прогуляться в лондонский Хрустальный дворец, всемирную ВДНХ того времени, «энциклопедию человечества», по тургеневскому выражению. Отправит, чтобы затем вложить в его уста печальный вывод: «...Если бы такой вышел приказ, что вместе с исчезновением какого-либо народа с лица земли немедленно должно было бы исчезнуть из Хрустального дворца все то, что тот народ выдумал, – наша матушка, Русь православная, провалиться бы могла в тартарары, и ни одного гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы, родная: все бы преспокойно осталось на своем месте, потому что даже самовар, и лапти, и дуга, и кнут – эти наши знаменитые продукты – не нами выдуманы. Подобного опыта даже с Сандвичевскими островами произвести невозможно; тамошние жители какие-то лодки да копья изобрели: посетители заметили бы их отсутствие. Это клевета! это слишком резко – скажете вы, пожалуй... А я скажу: во-первых, что я не умею порицать, воркуя; а во-вторых, что, видно, не одному черту, а и самому себе прямо в глаза посмотреть никто не решается, и не одни дети у нас любят, чтоб их баюкали. Старые наши выдумки к нам приползли с Востока, новые мы с грехом пополам с Запада перетащили, а мы все продолжаем толковать о русском самостоятельном искусстве! Иные молодцы даже русскую науку открыли: у нас, мол, дважды два тоже четыре, да выходит оно как-то бойчее...»

Обрываю цитату, далее еще грустнее.

Впрочем, и на историю человечества Тургенев смотрел без лирического одушевления. Еще в молодости (1845) он перевел Байроново «Darkness» – «Тьма», и в этом переводе известный популяризатор науки Сергей Капица увидел «лучшее в мировой литературе описание ядерной зимы». Но, допустим, это пока прогнозы с претензией на провидчество. Однако в 1876 году Тургенев написал стихотворение «Крокет в Виндзоре», где придворные дамы английской королевы и ее младшая дочь играют в крокет человечьими головами... Это канун Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, хотя в российскую печать стихотворение попало, когда боевые действия на Балканах были в прошлом.

Как только начинаешь вчитываться в Тургенева, все очарование его природных описаний, его бесконечные акварели русской жизни уступают место таинственным изображениям человека, его поступков, его кипящих под спокойной наружностью страстей. Грандиозный «Бежин луг» валится в катастрофу: после поэтичнейшего описания рассвета: «...Мне навстречу, чистые и ясные, словно тоже обмытые утренней прохладой, принеслись звуки колокола, и вдруг мимо меня, погоняемый знакомыми мальчиками, промчался отдохнувший табун...» – с нового абзаца: «Я, к сожалению, должен прибавить, что в том же году Павла не стало. Он не утонул: он убился, упав с лошади. Жаль, славный был парень!» Мелодии завораживающих «Певцов» вдруг сменяются мальчишеским воплем, призывающем брата к отцу на расправу: «Антропка, иди, тебя тятя высечь хочи-и-и-т...»

Тургенев словно устает от изображаемых им красот, опоминается, встряхивается... За две недели до смерти диктует Полине Виардо рассказ «Конец» («Une fin»), диктует то по-французски (хотя и назвал этот язык однажды «фигляром без костей»), то по-немецки, то по-итальянски. По-русски не хочет, чтобы не задумываться над отделкой фраз. Важно рассказать историю, а она о том, что крепостное право не преодолено, что оно подстерегает каждого, грозит новыми катастрофами. Хотя еще два года назад, после прихода Александра III, написал о нем (тоже по-французски) большую статью, где удивительным образом сочетаются надежды и опасения. «В своей стране большую часть своей любви он отдает крестьянам; и на долю крестьян выпадут его самые щедрые милости… Но если его благодеяния должны коснуться крестьян, то его строгость неизбежно настигнет всю, сверху донизу, русскую бюрократию…» Статью в России не напечатали, а «мужицкому императору», как впоследствии станет ясно, времени на деяния выпало слишком мало…

По точному слову ирландского писателя Шона О’Фаолейна, «Тургенев умеет освятить все своим сострадательным интеллектом», но и самый могучий интеллект отступает перед неумиротворенной стихией.

В середине 1930-х годов Сергей Эйзенштейн решил поставить фильм «Бежин луг». Тургеневский рассказ понадобился ему и драматургу Александру Ржешевскому для того, чтобы встроить в него историю о Павлике Морозове. Но сценарий и первичные разработки оказались такой сокрушающей все и вся тональности, что постановку фильма закрыли. И дело, как видится после прочтения сценария, не в обстоятельствах надвигавшегося Большого террора.

Хоть однажды Тургеневу повезло.

Продолжение темы здесь.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Константин Малофеев взял курс на снижение

Константин Малофеев взял курс на снижение

0
351
На пороге выбора. Эксперты оценили политические перспективы страны

На пороге выбора. Эксперты оценили политические перспективы страны

Татьяна Попова

0
452
Хорошо ли было в земном раю

Хорошо ли было в земном раю

Слава Сергеев

Похоже, жители Обломовки страдали вялотекущей депрессией

0
852
Бог к людям выходил неосторожно

Бог к людям выходил неосторожно

Галина Щербова

Поэты озвучивают современность и делают ее историей

0
221

Другие новости

Загрузка...
24smi.org