Эстафета Христова дела

– М.: Новое литературное обозрение, 2013. – 256 с.

От романов типа «Тени исчезают в полдень» и антирелигиозных брошюр того же времени в сознании запечатлились образы мрачных сектантов – изуверов, подкулачниц и прочих недобитков, угрюмых и ненавидящих все живое. Потом детские страхи относительно подобных пережитков прошлого рассеялись, но нового представления о том, кем были эти люди, не возникло. Теперь же они могут говорить собственным голосом. Книга Перепеченых – рассказ от первого лица 90-летнего старика, умершего в апреле этого года, как раз в момент выхода своей книги. Александр Евгеньевич Перепеченых был одним из последних представителей «федоровцев» – воронежского течения «истинно православных христиан». Они верили, что Федор Рыбалко, мужик Воронежской губернии, пришедший преображенным с германской войны и начавший проповедовать, – современное воплощение Христа. И чем сильнее они веровали, тем сильнее были преследования советской власти. Сам пророк сгинул в психлечебнице, а его последователей ожидал мучительный крестный путь длиною более чем в полстолетия.

Рассматриваемая книга – не только воспоминания одного из наиболее последовательных и упорных в своих убеждениях «федоровцев», но и его картина мира, полная наивной эсхатологии и апокалиптических оценок. Читая ее, мы получаем представление о том, как воспринимали XX век простые русские крестьяне, сохранившие свою веру. А они именно «сохранили», поскольку считали, что благодать официальной Церковью утрачена и именно они продолжают эстафету Христова дела.

Надо заметить, что хотя автор, несомненно, идеализирует жизнь дореволюционной России, которой он не застал и знал лишь по рассказам старших, и каковую он противопоставляет советскому времени, но в этой идеализации правды куда больше, чем в любом марксистском курсе истории. И уж бесспорно точен Перепеченых в своих оценках восторжествовавшей после 1917 года бесовщины. Впрочем, самое важное в книге – это не его историософия и теология, а виденное автором в своей многотрудной жизни.

Ему было 14 лет, когда его семью и семьи других единоличников, не вступивших в колхоз, разорили, а отца арестовали. Вот как это происходило (сохраняем здесь и далее авторскую орфографию): «Хозяина этой разваленной хаты Фому Дмитриевича облагают невыносимым двойным как вышеуказано налогом вплоть до шкуры. Хотя хорошо и прихорошо знают какой доход под этой крышей в этой семье был. Страшно больная мать, недвижимая болезнь – туберкулез костей, было семеро детей, самой старшей было 14 лет. И вот от такой семьи и забирают отца как злостного неплательщика… … бывало придешь к ним и смотриш: недвижимая больная мать лежит на печке, а около нее четверо голые дети как мать родила. Не было во что одется. А большая девочка ходила по миру: кто картошку дасть кто свеклу а кто и по шее надает. И принесет эта девочка свеклы, они поделят по кусочку. А сахарная свекла это было как конфеты. Это их была такая жизнь. В самой свободной в самой наидемократической самой гуманной стране в мире…приходят активисты и за налог начинают все забирать грабить. А у Козьмы Максимовича абсолютно нет ни чего, не чего грабить, одни дети. И нашли суп в печи, не суп а его называют Кандей. И вытащили из печи этот суп Кандей и выпили».

Когда Перепеченых подрос, пришли и за ним. Первый арест в 44-м году, второй в 48-м, 10 лет лагерей. И, конечно, перед тем – пытки, пытки и пытки, ибо нужно «дело» как основание для приговора. Били его так, что следователь сломал о него приклад винтовки. Описание пути на Колыму полно деталей о сложноустроенности жизни зэков: «Привозят в Совгавань, там больше десятка зон, нас заводят в общую зону. Встает начальник и говорит: мужики ко мне, воры направо, суки налево, красные шапочки в сторону, овчарки на месте, махновцы, не шевелись! Каждый шел в свою группу. Если не того стада, например сука, попал к ворам, его обязательно зарежут. Или вор к сукам. А овчарки и махновцы, те били всех». А вот эпизод на тему «женщины в заключении»: «Стали женщин выгружать, разводить. Там женщин было вагона два, наверное. И тут – страшное дело! Женщины смешались с мужчинами, такая пошла бардажня, такой сексуализм получился! Прям в открытую любовь, при всех! Как скотина!... пошла открытая, бесстыдная, бессовестная, бесчеловечная случка, хуже псов… Начальство – с автоматов, разбивают, а бесполезно, ничего не сделаешь с ними».

Из воспоминаний Перепеченых следует, что непонятно, кого стоило больше опасаться – охрану или сокамерников-урок: «Играют в карты – проигрался ты, платить нечем – вот убей этого человека. Или прям под человека играют – кто из нас должен убить». Таким вот образом то ли суки, то ли воры проиграли его унты и теплую куртку, и он попал на Колыму почти раздетым. Сильнее всего в память врезается следующее: «И одного азербежана преступный мир решил убить. Он азербежан, но такой хороший парень. Это перед Камчаткой, далеко от Магадана… А ничего металлического нет же – сняли с него кальсоны, на его кальсонах повесили. Вешали страшно, он сопротивлялся, кричал, просто ужас: «Помогите, братцы, помогите, братцы»… Азербежанцев там трое, кажется, было – они чувствуют, что ничего не сделают. Ну а нам, русским, – вообще. Русского будут бить – он будет сидеть».

В 1955-м Перепеченых освободили, на воле он успел жениться, появились дети, но постоянно нигде не работал, только по срочным договорам, чтобы не трудиться в церковные праздники, не идти на сделку с совестью. И тут началось хрущевское наступление на религию. Аккурат после полета Гагарина 4 мая 1961 года Президиум Верховного Совета СССР принимает указ «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни», под который и попадают «федоровцы», недобитые в сталинских лагерях.

Нашего героя арестовывают и ссылают в Сибирь, не дав даже попрощаться с семьей. В ссылке он отказывается устраиваться на официальную работу, и его «… сажают в нетопленный, сырой изолятор на 15 суток на железные, ледяные нары». Заходит начальник лагеря: «Теперь работать будешь?» Отвечаю: «Я истинно православный христианин, но не паразит и не тунеядец, я отрабатывать не буду». Начальник как заорет: «Богмол!» И всячески матов, страшно описывать дальше эту картину, читатель и не поверит, расстегает брюки и говорит: «Вот, молись на моего бога», а дальше матом и матом». Так семилетняя ссылка превращается, по сути, в череду карцерных отсидок.

В 1968 году Перепеченых возвращается в Воронежскую область, где оставшиеся в живых «федоровцы» поселяются в деревне Старая Тишанка. Но и здесь, уже в брежневские времена, их не оставляют в покое, под всякими предлогами не прописывают приезжающих, дабы не образовывалась община. Даже при Горбачеве в 1986 году против них в районной газетке тискают пасквиль. Казалось бы, какой вред ядерной сверхдержаве от нескольких десятков непьющих работящих немолодых мужичков и баб? Но советская власть боялась прецедентов неповиновения, неуставной жизни и, даже сознавая абсурдность собственных репрессий, продолжала их.

Удивительно, что, пройдя через лагеря, ледяные карцеры на хлебе и воде, избиения, голодное колхозное детство, Перепеченых дожил до 90 лет. Воистину сила духа подкрепляла немощную плоть. И это не исключение – наставник общины Арсений Иващенко, который прежде личной встречи явился автору в видении (наиболее загадочный эпизод книги) – прямо как Христос Павлу, прожил почти 85. История жизни Александра Перепеченых заставляет вспомнить о другом мемуаристе – протопопе Аввакуме. Одновременно поневоле сравниваешь судьбу «федоровцев» с какими-нибудь современными им амишами в Америке – никто последних не трогал, не мешал им не пользоваться пуговицами и электричествами, жили они себе своей странной жизнью и жили, их даже во время войны в армию не призывали...

По прочтении остается грустный осадок не только от картин жесточайшего избиения народа в XX веке, столь рельефно показанного, но и от того, что дни «федоровцев» оказались сочтены – решив, что святость в миру утрачена и таинство брака обеспечить некому, они в итоге приняли безбрачие (из повествования исчезают жена и дети, и что с ним стало – мы не знаем). Старики и старухи вымерли, а на смену им никто не пришел. Фотографии в книге показывают естественное убывание общины – в 60-е годы перед объективом десятки и десятки еще крепких людей, а в 90-е – всего несколько пожилых.