Чичерин растерян и Сталин печален

Вождь не может быть печален. Исаак Бродский. Портрет И.В. Сталина. 1933. Государственный музейно-выставочный центр «РОСИЗО», Москва

Роман Сенчин. Дедушка: Рассказ.

– «Урал», 2017, № 1.

В журнале «Урал», в первом номере за 2017 год, опубликован рассказ Романа Сенчина «Дедушка». Писатель долго шел к его созданию – фигура поэта Александра Тинякова появляется уже в первых рассказах Сенчина, но нужно было дождаться публикации новых архивных материалов о своем герое, уточнивших обстоятельства его последних лет жизни и смерти, чтобы приступить к написанию произведения, столь необычного для автора.

Сенчин делает неожиданный ход, обращаясь к историко-биографическому жанру. Он воссоздает последние часы жизни Тинякова в ленинградской больнице в 1934 году. Из реальных фигур в рассказе действует еще и Даниил Хармс, не называемый по фамилии и играющий пусть и эпизодическую, но важную роль – как бы связуя умирающего Тинякова с «настоящей» литературой, и, в свою очередь, получающий от него символическое напутствие. Зная о трагической судьбе Хармса, мы можем назвать это и проклятием.

Почему фигура Тинякова притягивает Сенчина – предположить не трудно. В его ранних рассказах много «тиняковского» – их герой, «альтер эго» автора, исповедует показной цинизм, голоден и нищ, бросает вызов миру и остается неуслышанным. Писатель показывает забытого на долгие десятилетия поэта не каким-то юродивым или грязным шутом, как его изображали мемуаристы, если вспоминали о Тинякове, а человеком принципиальным, со своей позицией и ясными взглядами, хотя и с изначально незадавшейся судьбой. Собственно, его предсмертный монолог-диалог – это попытка самооправдания, нахождения убегавшей истины перед уходом, вызов маленького человека судьбе.

Сегодня, когда мы читаем стихи Тинякова, так шокировавшие современников, то не находим в них никакого особенного «цинизма». Тут можно провести аналогию с якобы «порнографией» у Арцыбашева, которой у него и не пахло. У Тинякова скорее показушное желание казаться дерзким и скверным, выражаемое порой звучными, но чаще – вялыми стихами. Он не был крупным поэтом. Порой кажется, что сдвинься он еще чуть-чуть – и съедет в графоманию. Удачных стихотворений у Тинякова совсем немного.

При внимательном чтении поэт напоминает подражателя Бальмонта – без дарования символиста. Он словно доводит до последней черты некоторые тенденции, присутствовавшие у старшего современника, когда тот играл в отрицательного героя. Думается, отсутствие собственного голоса сильно ему мешало. Тиняков много писал именно с чужого голоса и чужими словами – то в ура-патриотическом духе в мировую войну, то в просоветском после 17-го года. Несомненные удачи, которые у него имеются, связаны с тем, что в этих стихотворениях поэт ухватывает свою тему и ни на кого не похож.

1934 год – год проведения первого писательского съезда (под сообщения по радио о котором испускает дух Тиняков), год утверждения соцреализма. В коротком рассказе вскользь проходит тема приспособления литераторов под новые жизненные обстоятельства. Достается Зощенко, чье запоминающееся, высокомерно-снисходительное описание Тинякова долгое время было практически единственным упоминанием о поэте для советского читателя. Зощенко – победитель, Тиняков – лузер. Так это казалось в 34-м. Через 12 лет судьба сыграла с великим прозаиком, но ограниченным человеком, злую шутку, и теперь уже в Зощенко мемуаристы находили следы бывшего писателя, как он в свое время – в Тинякове.

Тиняков не был диссидентом, еще в 1918 году он писал на заказ богоборческие книжки, также как годом-двумя ранее он публиковался в «черносотенных» изданиях, все – для прокорма. Но советской власти его услуги оказались не нужны, и в лицо ей он тогда успел бросить обличительные строки, в чем-то предвосхищающие мандельштамовские «Мы живем, под собою не чуя страны» – «Чичерин растерян и Сталин печален». Кстати, в том же 34-м Мандельштам был арестован и сослан, а Хармс уже успел вернуться из ссылки. Тиняков на рубеже 20–30-х попал под общую раздачу – кого-то посадили, как его, кого-то просто травили, как Платонова. В социализм советского разлива такие люди не вписывались, так что умер поэт вовремя – дотяни он до 37-го, вряд ли бы его перевалил нерепрессированным. Кстати, было в Тинякове и что-то платоновское – тяга к натурализму, косноязычное философствование; он словно отрицательный персонаж из «Котлована», которого надо истребить и не брать с собой в коммунизм.