0
2318
Газета Печатная версия

25.10.2001 00:00:00

"Великая литература кончилась на "Хаджи-Мурате"

Тэги: рассадин, фонвизин, бродский

Станислав Рассадин - известный литературовед, критик, писатель. Автор тридцати книг - "Драматург Пушкин", "Сатиры смелый властелин", "Очень простой Мандельштам" и др. В конце октября - начале ноября в издательстве "Cлово/Slovo" выходит книга Рассадина "Русская литература. От Фонвизина до Бродcкого". Это не совсем обычная история русской литературы конца XVIII-XX века - живая, а не только академическая, с неожиданными поворотами и захватывающим сюжетом. В новом ракурсе рассмотрена история поэзии второй половины ХIХ века, а кроме того, в общее русло русской словесности включены и писатели русского зарубежья - Владимир Набоков, Сергей Довлатов, Фридрих Горенштейн и другие. О нетрадиционном взгляде автора на многие явления литературы можно судить по предлагаемым ниже отрывкам из главы "Тигры в Ясной Поляне". Книга продолжает новую серию издательства "Большая Библиотека "Слова".

..."ВОТ УМРЕТ Толстой, все пойдет к черту!" - сказал Антон Чехов Ивану Бунину. А на вопрос: "Литература?" ответил, не ограничивая областью одной лишь словесности масштаб будущей катастрофы: "И литература".

А Марк Александрович Алданов-Ландау (1899-1957), исторический прозаик, говорит тому же Бунину, конечно, воспринимающему его слова не без ревности: "Великая русская литература кончилась на "Хаджи-Мурате".

Почему именно на этой повести, за которую Толстой взялся в 1896 году, уже поотстав от "художества", занятый сотворением новой веры и целеустремленным просветительством? Взялся, словно стыдясь, хотя, как признался потом своему биографу, не мог не писать Хаджи-Мурата даже в Шемардинском монастыре, где навещал сестру-монахиню. "Это было сказано тем тоном, - вспомнит биограф, - каким школьник рассказывает своему товарищу, что он съел пирожное".

При жизни, однако, так и не опубликовал.

Все тот же Бунин записал разговор Толстого с кем-то из посетителей, который, польщенный беседой запросто с великим писателем, донимал его расспросами относительно пресловутой "теории непротивления злу насилием":

" - Лев Николаевич, но что же я должен был бы делать, неужели убивать, если бы на меня напал, например, тигр?

Он в таких случаях только смущенно улыбался:

- Да какой же тигр, откуда тигр? Я вот за всю жизнь не встретил ни одного тигра..."

Забавная ситуация. Наивный собеседник как бы берет на себя роль художника, пробуя оживить, одеть какой-никакой, но живой плотью постулат теории. Он подталкивает Толстого в сторону вымысла, а тот увиливает в сторону морализма. Потому что, вновь став художником, все усложнит. Возможно - и даже наверняка, - уничтожит схематическую стройность своей теории.

Повесть "Хаджи-Мурат" - как раз такой "тигр", вдруг объявившийся в Ясной Поляне. Незаконно, незванно, но желанно втайне. Между прочим, и Бунин словно воспринял ту же метафору, написавши, что испытал "завистливый восторг... перед звериностью "Хаджи-Мурата". И дальше - "райски сильную, бездумную, слепую, бессознательную осуществленную в теле волю к жизни".

"Бездумно, слепо, бессознательно" - бесценная похвала художнику.

Вот то, что часто цитируется - как пример то ли "критического реализма", то ли готовности к национальному покаянию. О горском ауле после ухода русских солдат:

"Фонтан был загажен, очевидно, нарочно, так что воды нельзя было брать из него. Так же была загажена и мечеть, и мулла с муталимами очищал ее.

Старики хозяева собрались на площади и, сидя на корточках, обсуждали свое положение. О ненависти к русским никто и не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских солдат людьми..."

Но главное здесь - не обличительность "критического реализма"; она захватила Толстого как раз в пору его проповедничества, в пору сознательного отказа от "бессознательности". Точнее - от надсознательности. Той, которая позволяет поистине стать над схваткой, вне ее. Например, не требуя от чеченцев невозможного - чтобы они, поднявшись над своим унижением, не всех русских считали собаками, - в то же время показать людьми тех, кто способен по собственной дикости или по приказу осквернить чужую святыню. "А какие эти, братец ты мой, гололобые ребята хорошие... - право, совсем как российские..." - скажет солдатик Авдеев. И как раз погибнет от рук "гололобых"...

Имам Шамиль - царь Николай... Чеченцы - и наши солдаты... А тот, кто словно бы посредине, сам Хаджи-Мурат?

1851 год. Заглавный герой будущей повести еще жив. Юнкер Лев Толстой, служащий в кавказской армии под началом князя Барятинского (который тоже пока не знает, что ему предстоит взять в плен Шамиля), пишет брату:

"Ежели захочешь щегольнуть известиями с Кавказа, то можешь рассказывать, что второе лицо после Шамиля, некто Хаджи-Мурат, на днях передался русскому правительству. Это был первый лихач (джигит) и молодец по всей Чечне, а сделал подлость".

Конечно, потом "некто" сделается для Толстого много ближе, понятней; настолько, что он найдет для него образ-аналогию, которым и откроется повесть. Куст "татарина", репья, который, будучи сорван и сломлен, продолжает стоять и жить, восхищая своим упорством, давая пример жизнестойкости...

Пример? Может быть, отчасти и так. Но разве по этой причине исчезнет резон размышлять о "подлости", о ее природе, о том, наконец, в самом ли деле она - подлость или что-то иное? И о двойном перебежчике Хаджи-Мурате, к кому явно лежит сердце автора, будет сказано, в частности: "Он представлял себе, как он с войском, которое даст ему Воронцов, пойдет на Шамиля и захватит его в плен, и отомстит ему, и как русский царь наградит его, и он опять будет управлять не только Аварией, но и Чечней, которая покорится ему".

Мечты героя? Или неудавшегося тирана, готового лить кровь своего народа?..

Окончательного ответа не знаем. Не знал и Толстой- художник, который, повторю, словно украдкой, незаконно отстоял перед Толстым-мессией, Толстым-нравоучителем свое право на счастье творчества.

Это - как нечаянно ритуальный, прощально сладостный жест художника, который взял да и возразил своему же намерению окончательно разочароваться в силе искусства. "Бессознательной", неизъяснимой, тем и прекрасной, тем притягательной.

В жизни Толстой-человек выразил это разочарование окончательней, радикальней. Поняв, что даже слово проповеди не изменит мира, он ушел - из мира, из дома. "Уход Толстого из семьи перед смертью, - писал Бердяев, - есть эсхатологический уход и полон глубокого смысла... Он хотел выхода из истории, из цивилизации в природную божественную жизнь".

Эсхатология, как известно, - учение о конечных судьбах мира и человека. И если вправду "великая русская литература кончилась" (а то, что последовало затем, в самом деле уже нечто иное, даже если подчас и великое), то на чем еще было ей кончиться, как не на "Хаджи-Мурате"?


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


«Роснефть» правильно ответила Минфину США иском, уверен глава ИМЭМО РАН

«Роснефть» правильно ответила Минфину США иском, уверен глава ИМЭМО РАН

Евгений Солотин

Рассчитывать на объективность суда сложно, но громкие заявления американских чиновников нуждаются в публичном обсуждении

0
196
Боевой разворот Анкары

Боевой разворот Анкары

Василий Иванов

Турецкие ВВС лавируют между Вашингтоном, Киевом и Москвой

0
369
Одесский привоз, киевский конфуз и польский аншлюс

Одесский привоз, киевский конфуз и польский аншлюс

Владимир Зеленский передает Украину в доверительное пользование Польше

0
578
Оппозиционеры опасаются второго вала уголовных дел

Оппозиционеры опасаются второго вала уголовных дел

Дарья Гармоненко

Иван Родин

Законодательство по борьбе с противниками спецоперации укладывают в логику статьи 58 УК СССР

0
470

Другие новости