Андрей Мартынов Корнелия Ичин. Поэтика изгнания: Овидий и русская поэзия. – Белград: Филологический факультет Белградского университета, 2007. – 104 с.
Это книга – книга памяти. Памяти учителя и единомышленника. Профессор, заведующая кафедрой славистики Белградского университета Корнелия Ичин посвящает ее Миливое Йвановичу (1930–2007), крупному слависту, переводчику, автору исследований в области интертекста в творчестве Федора Достоевского, двух монографий о Михаиле Булгакове, сразу же ставших классическими, и ряда других, не менее глубоких и оригинальных работ.
Возможно, в силу мемориальности темой книги стал мотив изгнания. Профессор Ичин рассматривает, как стихи и сам образ поэта-эмигранта Публия Овидия Назона, автора гениальных «Метаморфоз», повлияли на творчество Пушкина, Мандельштама и Бродского.
В случае с Александром Сергеевичем Пушкиным имела место определенная биографическая идентификация. Пушкин воспринимал ссылку как эмиграцию, а потому в определенной степени отождествлял себя со знаменитым изгнанником с берегов Понта. И признавался в стихотворении, посвященном первому эмигранту: «Я сердцем следовал, Овидий, за тобою».
Более сложной, а потому и более интересной является рефлексия у Осипа Мандельштама. Парадоксально, но, несмотря на интерес к античности (приятели шутливо называли его за эту любовь «мраморной мухой»), образ Назона у Мандельштама латентен. Хоть название второго сборника стихов «Tristia» и восходит к «Скорбным элегиям» римского поэта, Овидий представлен в поэтике Мандельштама в виде скрытых цитат, аллюзий и иных фигур умолчания.
В свою очередь, Иосиф Бродский в значительной степени не столько испытал, сколько самостоятельно переработал многие мотивы и идеи Публия Овидия. Здесь и осознание творчества как гибели, созвучное и другому великому поэту – Борису Пастернаку («О, знал бы я, что так бывает┘»), и рефлексия по поводу метаморфоз языка, и осознание ситуации изгнанника┘ Правда, в отличие от Овидия Бродский относится ко всем происходящим с ним метаморфозам, в том числе и трагическим, с некоторой долей иронии, отмечает Ичин.
Думается, что метаморфозы, будь то Овидия, будь то Бродского, диалектичны. А потому эмиграция обращается родиной.
Александр Герцен похоронен в Ницце, Дмитрий Мережковский – в Париже, Иван Елагин – в американском Питсбурге, Иосиф Бродский – в Венеции. И все же они на родине. Ведь слова, которые приписываются великому изгнаннику Томасу Манну: «Где я, там немецкий дух» (жаль, если он их не сказал!), относятся и к русским изгнанникам.
