Неюбилейное

Борис Слуцкий. 100 стихотворений / Составитель А. Крамаренко. – М.: Б.С.Г. – Пресс, 2018. – 176 c.

Круглая дата, как правило, – это повод вспомнить тех, кто достоин памяти без всякого повода. Потому даже самый пышный юбилей несет в себе долю оскорбительной условности. Кому он действительно нужен, так это будущим ценителям. Для них торжества и все, что с ними связано, – хорошая возможность восполнить пробелы.

К полезным юбилейным мероприятиям такого рода относится и книга Бориса Слуцкого «100 стихотворений», выпущенная к 100‑летию со дня его рождения, которое вся читающая Россия празднует в 2019 году. Она ничем не отличается от книги избранного любого большого поэта в том смысле, что сразу вызывает благодарность почитателей и «вопросы от знатоков».

Так, среди обещанных аннотацией «лирических шедевров» зачем‑то помещены и сравнительно слабые стихотворения («Шел фильм», «Золото и мы» и др.). А ведь Слуцкий оставил большое поэтическое наследие – и по объему, и по качеству. Так что отбор даже в лучшую сотню должен быть куда жестче. Тогда, вероятно, там нашлось бы место таким стихам, как «Ожидаемые перемены…», «Физики и лирики», «Вставные казенные зубы…» и т.д., которые в книгу не вошли. Если бы сборник из 100 лучших стихов Слуцкого делал я, думаю, как минимум на четверть он был бы другим. Единственное, что невыгодно отличает меня от составителя и редактора той книги, которая вышла, – Андрея Крамаренко и Максима Амелина – глагол условного наклонения. Я мог бы, а они сделали.

Как и многих крупных, а значит, по‑настоящему новых художников, Слуцкого сначала не признавали.

Понадобилась статья Ильи Эренбурга в «Литературной газете», чтобы заставить редакторов обратить на него внимание. У Слуцкого вышла первая книга, его приняли в Союз писателей. А он оказался благодарным и в том смысле, что потом уже сам открывал для читателей новые имена. Например, Олега Хлебникова, о стихах которого писал в «Комсомолке» в начале 1970‑х...

Как и положено настоящему поэту, Слуцкий перерос себя.

Видный мужчина вряд ли признался, говоря об отношениях с женщинами, «Внешность у меня была выше средней./ Ниже среднего были дела».

Фронтовик, майор, политрук, сотрудник военной прокуратуры не подумал бы о расстрелянном пленном: «Мне – что?/ Детей у немцев я крестил?/... Мне всех не жалко!/ Одного мне жалко:/ того, что на гармошке вальс крутил»... Не поднялся бы до ощущения – «как личное поражение/ принимаю список расправ»...

Строгий коммунист, партсекретарь поэтической секции Московской организации советских писателей только в страшном сне мог публично пожелать: «Делайте ваше дело,/ поглядывая на небеса» или «Жить нужно долго./ Писать нужно много./ Помнить о долге,/ помнить о Боге»...

Как личное поражение принимаю список расправ… Василий Верещагин. В покоренной Москве («Поджигатели» или «Расстрел в Кремле»). 1897–1898. Государственный Исторический музей

В них Слуцкий «едва ли не в одиночку изменил звучание послевоенной русской поэзии» (Бродский) и вышел за пределы того самого ХХ века, к символам которого его поэзию давно причислили.

Сочетая талант и волю, сокровенность и прямоту, Слуцкий пишет о нас и для нас. «Люди хватки, люди сноровки/ знают, где что плохо лежит./ Ежедневно дают уроки,/ что нам делать и как нам жить» – это лишь о советской России? Нет, и сейчас «уровень свободы» красноречиво определяется «зарплатою библиотекаря». И сегодня в силе все формулы Слуцкого, в том числе знаменитая: «Мелкие пожизненные хлопоты/ по добыче славы и деньжат/ к жизненному опыту/ не принадлежат».

А есть у него вещи, которые явно опережают нынешние времена:

А как там с доблестью, 

геройством, славой?

А как там внутренний 

лучится свет?

Умен ли сильный,

угнетен ли слабый?

Прошу ответ.

Все это делает знание стихов Слуцкого обязательным для грамотного человека, говорящего на русском языке. А его принадлежность к прошлому веку на этом фоне, по большому счету, второстепенным. Так же как нынешний и все будущие юбилеи.