Не бледные, а загорелые

Павел Козлофф. Сто тысяч рашпилей по нервам. Рассказы и стихи. – СПб.: Алетейя, 2019. – 192 с.

Рашпиль – занятный предмет. Официально – режущий инструмент, однако резать им, конечно же, ничего не стоит. Предназначен сей предмет для опиловки мягких материалов – дерева, гипсокартона, пластика, резины, кожи, а также податливых камней и металлов. Если верить Википедии, «рашпилем лучше всего заравнивать и заглаживать торцы, края и отверстия изделий». О том, к какой категории материалов следует отнести человеческие нервы, к чему они ближе – к мягкому камню или к особо упрямому пластику и насколько нуждаются в опиловке и заглаживании торцов, краев и отверстий, дискутировать при желании можно долго, а в процессе дискуссии – даже подраться. И поди пойми, что было на уме у диковинной Юдифи из стихотворения Павла Козлоффа, фантомным образом возникшей в сознании лирического героя, неудачно хлебнувшего коньяка, и решившей обойтись с Олоферном в обход библейского канона, при помощи этого самого рашпиля и кое‑чего еще… У Павла Козлоффа в каждой шутке есть доля шутки, а остальное… а остальное может оказаться чем угодно, тут все зависит исключительно от вас.

«Сто тысяч рашпилей по нервам» – название, словно выпавшее из машины времени, а точнее, из Серебряного века. Не из того, которым мучают на уроках литературы старшеклассников, а из другого – живого, веселого, по‑хорошему путаного, в котором поездка к цыганам, пьяные сокрушения над рюмочкой и экзистенциальный спор с дворником – занятия не менее важные и достойные, чем поиски в мистических пространствах Прекрасной Дамы. А под обложкой новые стихи в вольном порядке перемешаны с издававшимися ранее и уже хорошо знакомыми читателю рассказами Козлоффа – и тут веет уже XIX веком с его домашними литературными альбомами, так восхищавшими своей композиционной непосредственностью Пушкина. Одно из самых замечательных свойств художественной системы Павла Козлоффа – это ее теснейшая формальная и духовная связь с культурной традицией, никак не отменяющая удивительной смелости. Проза Козлоффа – детективы и балетные рассказы, но эти жесткие литературные формы он неизменно превращает в текстовые «шкатулки с сюрпризом». А стихи – нескончаемый диалог с историей поэтической речи и поэтического мышления. Диалог, на первый взгляд исключительно карнавальный, добродушно‑провокаторский: «Не открой, а закрой,/ и не бледные,/ а загорелые», «Постарайся понять не спеша окружающий мир./ Сигареты, коньяк, анаша и другой монпрезир./ Для чего в человеке душа, а не сточный сортир,/ И зачем все усыпано розами в парке Чаир», – но полог этого замечательного стилистического цирка лишь защищает от не слишком деликатных глаз совсем не шутейную, а серьезную и подчас трагическую волшебную страну, где рашпиль (ничего не поделаешь, по‑другому никак! ) помогает душе оставаться душой, а из ростка эпиграммы и пейзажной зарисовки тянутся в иные пространства причудливые лингвистические и смысловые ростки. Так и должно быть. Свобода, обитающая внутри рамок, третье измерение, открывающееся на плоском холсте, чувство, рождающееся из точно выверенного балетного па, – это ведь главный секрет искусства.