Тройная жизнь, не ставшая двойственной

Он родился в священном для русской культуры месте, там же и попал в плен. Франц Копаллик. Царское Село. Частное собрание

Прошло почти три года, как не стало Сергея Львовича Голлербаха. Случайная находка на книжном развале в центре Дели его книги «Заметки художника» предшествовала нашему знакомству. Это небольшое по количеству страниц сочинение было издано на русском языке в 1983 году лондонским издательством Overseas Publications Interchange Ltd. Книга привлекла мое внимание известной фамилией. Ведь я знал еще и другого Голлербаха, одного из гениев Серебряного века – поэта, историка искусства, художественного и литературного критика, библиографа и художника-графика – Эриха Федоровича (1895–1942). В пору моего студенчества он открыл для моего поколения Василия Розанова и город муз – Царское Село. Он был, как я вскоре узнал, братом отца Сергея Львовича, то есть приходился ему дядей. Помню, что, купив за смехотворную цену книгу «Записки художника», я в тот же день прочитал ее от корки до корки. Впечатление от прочитанного было ошеломляющим.

Вскоре я познакомился с автором прочитанной мною в Индии книги. Знакомству с Сергеем Львовичем Голлербахом поспособствовал мой друг Ренэ Герра, известный французский славист, сумевший собрать на протяжении нескольких десятков лет огромную литературно-художественную коллекцию. Она состоит из книг писателей зарубежной России, а также живописных и графических работ ее художников. По приезде в Москву я поделился с Ренэ по телефону своим впечатлением от прочтения книги неизвестного мне автора. Оказалось, что он не только давно с ним знаком, но и напечатал в своем издательстве «Альбатрос» несколько его книг: «Жаркие тени города» (Париж, 1990), «Пляж (альбом рисунков с текстом на четырех языках, Париж, 1992), «Мой дом» (Париж, 1994).

Ренэ Герра оповестил о моих восторгах Сергея Львовича Голлербаха, и по приезде автора «Заметок художника» в Москву мы встретились. По надписи на подаренной мне автором книге «Мой дом. Воспоминания и эссе» назову точную дату нашего знакомства друг с другом – 2 сентября 1999 года. Через года два мы встретились в Париже в доме Ренэ Герра. Таких встреч уже в XXI веке было еще три, и сопровождались они долгими застольями, при которых вкушение яств перемежалось воспоминаниями хозяина и Сергея Львовича о знакомых им писателях и художниках первой и второй волны русской эмиграции. Часть этих задушевных «посиделок» была отснята на видеокамеру оператором Валерием Шайтановым. Эти кассеты хранятся у меня в доме. Вскоре в Москве, в 2003 году, в санкт-петербургском издательстве «ИНАПРЕСС» вышло фундаментальное издание сочинений Сергея Голлербаха «Свет прямой и отраженный. Воспоминания, проза и статьи». Авторский текст в книге занимает 857 страниц. А завершают этот фундаментальный труд размышления о писателе и художнике четырех его друзей: Бориса Филиппова, Ренэ Герра, Юрия Кублановского и Юрия Зорина.

У книг Голлербаха существует одна особенность: они щедро проиллюстрированы автором. Художник много своих работ подарил России. Его картины хранятся в Государственной Третьяковской галерее, Государственном Русском музее, в Российской академии художеств. Его полотна неоднократно выставлялись в стенах Дома русского зарубежья им. Александра Солженицына. В начале ноября 2017 года здесь прошло празднование дня рождения Сергея Львовича Голлербаха, соединенное с презентацией его поэтического сборника «Мысли в стихах», вышедшего накануне в Воронеже. Открытие Музея русского зарубежья в Москве в 2019 году было сопряжено с выставкой картин Сергея Львовича Голлербаха, почетного дарителя Дома русского зарубежья им. Александра Солженицына. Он передал в дар музею 216 своих работ. Несколько сотен его живописных и графических работ были также безвозмездно переданы Воронежскому художественному музею.

В эссе «Тройная жизнь» Голлербах признался, что ведет тройную жизнь – русскую, европейскую и американскую. Вот как он объяснил ситуацию, в которой оказался помимо своей воли: «Дело вот в чем: в каждой из моих трех жизней я как-то недовоплотился, не прожил их в полной мере. Постараюсь объяснить. В России я прожил восемнадцать лет, не стал там взрослым. Им я стал в Европе, но, не будучи там рожден, не прирос к европейскому быту, не стал мыслить как западный человек. В Америку я эмигрировал 26 лет от роду и живу здесь уже свыше пятидесяти лет, но природным американцем не стал. Иными словами, я – недозревший русский, недоваренный европеец и недопеченный американец. (…) Дело в том, что в июне 1941 года, когда началась война, мне было всего семнадцать лет и я никогда еще не был серьезно влюблен. Конечно, я мечтал о любви, но ни на ком не мог остановиться и любимой девушки у меня не было. Так я попал на Запад, не оставив в России любимой, которую бы вспоминал, из-за которой бы страдал. Может быть, поэтому образ России для меня не образ Родины-матери, а Родины-девушки, которую мне не удалось встретить и полюбить. Все, что я люблю в России, – это язык, культура, города, где я жил, люди, которых встречал, природа, среди которой я вырос. А девушки нет. Многим такие рассуждения могут показаться смешными, но для меня они имеют смысл, и я, теперь уже несколько абстрактно, тоскую о моей несовершившейся русской любви».

На протяжении многих лет я переписывался и разговаривал по телефону с жившим в Нью-Йорке Сергеем Львовичем. Он высылал мне по почте свои новые книги, одна интересней другой. Понятно, что я не мог удержаться, чтобы по их прочтении не высказаться в печати. Большая часть моих статей об этих книжных новинках, таких как «Нью-Йоркский блокнот. Книга воспоминаний» (2013), «Мысли в стихах» (2017), «Вспоминая… с улыбкой» (2019), «Размышления недовоплотившегося человека» (2020) были опубликованы в «Независимой газете».

Вот так я стал незаметно для самого себя одним из рьяных фанатов писателя и художника. Почему это произошло? По простой причине. В книгах, графике и живописи Сергея Голлербаха воплощена основная черта его личности: доброе, сострадательное, милосердное отношение к людям. Иными словами, он был человеком нравственным, изначально расположенным к людям. Представляю, что Голлербах, услышав подобное о себе суждение, замахал бы руками и стал бы всячески открещиваться от такого о нем суждения. А я ему в ответ в качестве контраргумента немедленно привел бы высказывание китайского мудреца Лао Цзы: «Люди высшей нравственности не считают себя нравственными; поэтому они имеют высшую нравственность».

В одном из писем от 11 июня 2013 года Сергей Львович в ответ на одну из моих тогда еще не опубликованных статей о нем писал: «Дорогой Александр Николаевич! Единственное, что смущает меня в вашей статье – это заглавие «Мудрец из Нью-Йорка». Когда меня спрашивали, кем я себя считаю, я отвечал: я – свидетель своего времени, рисую, что вижу вокруг себя, а также размышляю о виденном в форме эссе. Вот и все. И какой же я мудрец! Слышал в свое время такую историю: в начале XX века в Сибири один мужичок видел, как кипит вода в кастрюле и подпрыгивает от пара крышка. «Пар есть сила, и ее можно как-то использовать», – решил он, не зная, что паровой двигатель давно уже был изобретен. Во многом и я считаю себя таким сибирским мужичком».

Скромность человека украшает. На радость ему самому и окружающим. А вот при отсутствии в человеке нравственного чувства нарушается равновесие в мире. На беду ему и другим людям. Много чего в мире людей тогда переворачивается с ног на голову. Иногда исчезает вовсе. Например, гуманность. Нравственность составляет духовные и душевные скрепы, необходимые человеку, чтобы существовать в обществе без взаимного уничтожения. Она некий внутренний неписаный закон, которому должно следовать человечество. Как свидетельствует история, люди часто пренебрегают своей основной обязанностью жить по правде, а не во лжи.

Не было свойственно Сергею Львовичу, как говорили в старину, двоегласие, то есть в переводе на современный язык – разномыслие, расхождение между словами и поступками. Нравственность возникает в человеке не спонтанно и существует не сама по себе. Она формируется прежде всего семьей, жизненными обстоятельствами и обществом, а также проявляет себя в соответствии с национальными традициями. В эссе «Тройная жизнь» Голлербах рассказал маленькую историю: «Одного китайца спросили, что он думает о западной литературе, о Шекспире, Достоевском, Толстом и т.д. Вся западная литература с традиционной китайской точки зрения, сказал он, бесстыдна, в ней описываются человеческие чувства – боль, страх, ненависть, ревность, которые порядочный человек должен держать в себе, а не показывать всем, как свое голое тело, полное шрамов и болячек. Самая постыдная форма западной литературы – автобиография. Таким образом? все, что я здесь пишу, – сплошное неприличие».

Возвращусь к письмам Сергея Львовича. В одном из них, от 6 сентября 2015 года, он писал: «Дорогой Александр Николаевич! Ваш анализ моего творчества очень интересен и глубок. Как говорится – вы меня поняли. Мне очень понравились выражения «патологоанатом» и «вуайерист». Но тут я вспомнил случай: в 1987 году одно американское издательство предложило мне написать книгу о технике живописи красками акрилик. Она была издана в 1988 году. В процессе работы над ней я описал одну мою картину, на которой находилась женщина в белом платье. Фигура ее показалась мне слишком плоской, и я придал ей немного больше формы. И тут я увидел, что женщина эта выглядит беременной. «Эту «беременность» надо ликвидировать», – написал я. Прочтя эту фразу, редакторша-американка пришла в ужас: «Что вы написали, мистер Голлербах?! Ведь читатели решат, что вы защищаете аборты! А они ведь запрещены законом». «Но я ведь все беру в кавычки, это ведь шутка», – оправдывался я. Но редакторша настояла на том, чтобы этой фразы не было. И вот я подумал, что люди, меня знающие, прочтут слова «патологоанатом» и «вуайерист» и решат, что Голлербах – личность патологическая и любит подглядывать там, где не следует. Поэтому, дорогой Александр Николаевич, у меня вот такое предложение: вместо «художника – патологоанатома и вуайериста» назовите меня художником в роли зрительного психоаналитика. Психоанализ – профессия вполне достойная, а в каких тайниках души и тела копается психоаналитик, пусть останется тайной». Я, разумеется, не хотел навлекать на Сергея Львовича насмешки фарисеев, обещав в эссе о нем сделать соответствующие замены двух слов, сомнительных, как он полагал, для большей части читателей.

Голлербах в эссе «Форма и содержание» вспомнил забавную историю, рассказанную театральным художником, иллюстратором, искусствоведом, вдохновителем и участником «Мира искусства» Александром Бенуа про одного сообразительного мужичка, который «у Дворцовой площади в Петербурге поставил маленькую деревянную будку и за плату в одну копейку приглашал людей зайти в нее и в дырочку посмотреть на Александрийский столп в натуральную величину». Набежало множество народа. Из этого исторического факта Голлербах сделал соответствующий вывод: «…все увиденное сквозь дырочку или замочную скважину приобретает в глазах людей какую-то особую значительность. Подглядывание – одна из основных черт человеческого характера (…) Размышляя об этой истории, я пришел к убеждению, что мужичок был не только тонким психологом, но и провидцем – он предугадал основы грядущего модернизма и коснулся самих первопричин искусства вообще». Значительная часть персонажей и героев Голлербаха немного окарикатурена, что дало возможность поэту Ивану Елагину, другу художника, написать ироническое стихотворение, в котором есть такие строки: «Угловатые уроды голлербаховской породы наклоняются со стен. В них чувствительность антенн».

Жизнь Голлербаха не катилась по гладкой дорожке, а моталась из стороны в сторону по ухабам и рытвинам на пути к основной цели: творчески осознать и воплотить в слове и красках тот мир, в котором он появился на свет, и людей, среди которых он прожил довольно-таки долгую жизнь. Сергей Львович Голлербах появился на свет божий 1 ноября 1923 года. Место, где это произошло, для русской культуры священное – Царское Село, затем переименованное в Детское Село. Ныне это город Пушкин. Здесь обосновалась немецкая семья его деда Голлербаха, кондитера по профессии. Это родственники по отцовской линии. А его мать, урожденная Людмила Алексеевна Агапова, происходила из известного дворянского рода. Ее дед был кадровым российским военным, директором Воронежского кадетского корпуса, а ближе к отставке – генералом для особых поручений при великом князе Константине Константиновиче. В том же ко мне письме от 6 сентября 2015 года он прояснил некоторые факты своей биографии и своих близких. Вот что сообщил мне Сергей Львович: «Что же касается моей биографии, то не я, а моя мать и ее брат дядя Сережа говорили с детства по-немецки и по-французски, так как у них была сначала фрейляйн, а потом мадемуазель. У меня же их не было, и я говорил только по-русски. Немецкому и английскому языкам я научился уже после войны. По-французски объясняюсь, но не говорю. Когда началась война, отца призвали в армию. Он ушел 27 июня 1941 года. Вскоре он был демобилизован по состоянию здоровья и оказался в Уфе, куда эвакуирован был и завод «Красная Заря». Там же жила в ссылке тетя Аня, жена маминого брата. На ее руках и скончался мой отец в 1943 году. Тетя переслала мне фотографию отца с его военного билета, и я бережно храню ее».

За год до смерти отца Сергея Львовича скончался его дядя – Эрих Федорович. Во время эвакуации из Ленинграда вместе с женой в марте 1942 года по Дороге жизни через Ладожское озеро машина, на которой они ехали, пошла под лед. Жена Эриха Федоровича спастись не успела, а ему удалось выбраться из полыньи. Впавший в депрессию, он скончался от голода по пути в эвакуацию и был похоронен в Вологодской области. Мытарства семьи Сергея Львовича Голлербаха начались в 1935 году. Для его дяди Эриха Федоровича еще раньше. В 1932 году он был арестован по обвинению во вредительской деятельности. Но после недолгого заключения оправдан. После убийства в Ленинграде 1 декабря 1934 года Сергея Кирова граждан дворянского происхождения либо арестовывали, либо высылали в другие города. Отец будущего художника и писателя, по профессии инженер, был арестован, а его жена с 11-летним сыном – выслана в Воронеж. Но как говорят, нет худа без добра. Сергей именно в этом городе сделал первые робкие шаги по овладению мастерством художника. Ему повезло с учителем. В изостудии воронежского Дома пионеров руководителем была Нина Каппер, ученица Николая Константиновича Рериха. После освобождения отца в 1937 году семья вернулись в город Пушкин, где Сергей окончил девять классов средней школы и одновременно продолжил с января по июнь 1941 года обучение в Средней художественной школе в Ленинграде.

Вот что пишет Сергей Львович в эссе «Тройная жизнь» о последующих событиях своей жизни: «17 сентября 1941 года город Пушкин (бывшее Царское Село), где я жил, был оккупирован немцами. Город был закрыт, и начался страшный голод. В феврале 1942 года город был эвакуирован, и нас вывезли на работы в Германию. Затем три года войны. Следуя китайской традиции, не буду описывать мои военные переживания – какие опасности мне грозили, как я от них чудом спасался, что испытывал и на что надеялся. Скажу только, что войну я пережил, в то время как миллионам людей это не удалось, и мне иногда бывает даже совестно, что я такой счастливчик».

После окончания войны Сергей Голлербах оказался на территории, освобожденной американскими войсками. Искусствовед Тамара Приходько (1948–2021) в статье «Жизнь есть чудо» (журнал «Иные берега», № 2 (46), 2017) так описывает этот период жизни художника и писателя: «Работал в Мюнхене в кафе скетч-артистом, а попросту говоря, своего рода «придворным» художником, рисуя портреты американских солдат. Но не только. Ему удалось брать уроки в Мюнхенской академии изобразительных искусств у профессора Каспара, который обращался к своим подопечным с таким наставлением: «Талантливых людей – как собак нерезаных. Важно то, что вы из себя сделаете». Здесь я внесу некоторые коррективы в текст Приходько, опираясь на письмо, давно присланное мне по почте Голлербахом и вносящее дополнительную информацию, где и когда он учился. Текст был набран на пишущей машинке, а наверху сделана авторучкой надпись: «Это, дорогой Александр Николаевич, моя творческая биография, составить которую нам помог наш общий друг Ренэ Герра. С.Г.» Из этого документа следует: «В 1942 году вывезен немцами на работы в Германию. Освобожден американскими войсками в 1945 году. Не вернулся домой, остался в Германии (г. Мюнхен), где учился в Мюнхенской академии художеств (1946–1949)». В Википедии я нашел список выпускников Мюнхенской академии изобразительных искусств, одной из старейших художественных школ (академий) Германии. Среди многих имен между Самуилом Гиршенбергом (1865–1908) и Карлом Горном (1874–1945) я обнаружил Сергея Голлербаха.

Продолжу творческую биографию Сергея Львовича, опираясь на тот же полученный мною документ: «В 1949 году эмигрировал в Соединенные Штаты, поселился в Нью-Йорке. Продолжил художественное образование в Лиге студентов-художников (1951). Работал как коммерческий график, иллюстратор, позднее стал профессором в Национальной академии дизайна в Нью-Йорке. Действительный член академии, почетный президент Американского общества акварелистов».

Отмечу еще одну черту характера Сергея Львовича Голлербаха. Он всячески на протяжении последних десятилетий содействовал тому, чтобы художников русского зарубежья, его сверстников, и их работы знали на родине – в России. Мои сограждане на всяких культурных мероприятиях за рубежом и по приезде соотечественников в Россию одаривали их разве что равнодушной благожелательностью, однако настоящего признания их труды не удостаивались. В эссе «Долгий путь домой» Сергей Львович с болью в сердце отмечал, что в лучшем положении в эмиграции оказались поэты и прозаики, ученые и литературоведы, а в худшем – художники. После смерти его коллег большая часть их работ бесследно пропадала. Основная мысль Сергея Львовича состояла в том, чтобы кто-то позаботился о передаче России наследия умерших за рубежом художников. Именно благодаря ему такая работа с нашей стороны началась и проходит достаточно успешно.

В книге «Мой Дом» (Париж, 1994) о своей родине Голлербах говорит с щемящей грустью: «…так и тянет меня как-то «коснуться» России, подобно тому, как полуслепой человек прикосновением пальцев хочет узнать когда-то знакомое. А я ведь не слепой. И я прикоснулся и узнал Россию. Узнал русские лица, русскую толпу, русское небо, русский пейзаж. Узнал русские улыбки и хмурые взгляды. Я повидал родственников и друзей детства, которых помню, когда им, как и мне, было 16–17 лет, а сейчас под 70. Пусть говорят мне, что русский народ не тот, что раньше, и что страна в упадке. Не о содержании я говорю, о форме. Банкротятся идеи, рушатся империи, гибнет нравственность, но вот ресницы и брови, губы и кудри, улыбка и смех у молодых сохранились, я уверен, такими же, как 200–300 лет тому назад. А старики и старухи так же согбенны, и лица их так же испещрены русскими морщинами, как на полотнах передвижников».

И еще приведу стихотворение Голлербаха из сборника «Мысли в стихах» на ту же ностальгическую тему: «Летние ливни / осенние стужи. / И везде лужи, / русские лужи. / В них вязли немецкие танки, / зимою на них / скользили санки. / Лужи – часть русской природы / и наша участь… / Идут годы, / А они все те же, /где чаще, где реже. / Как слезы / на щеках русской бабы». Большая часть искусствоведов полагают, что живопись и графика взаимно противоположны и враждебны друг другу. Однако выдающийся искусствовед Абрам Эфрос (1888–1954) был иного мнения: «…но в творчестве одного художника таких отношений между ними быть не может, ибо примиряюще действует живая личность автора. В этом случае они иногда даже окрашивают друг друга. В живописи проявляются тогда черты графической схематичности, а в графике можно наблюсти некоторую как бы живописную шкалу тонов и проблески светотени». (...)