Логика вещей действует сама по себе

Модильяни на историческом расстоянии только растет и углубляется, лучится любовью и красотой. Амедео Модильяни. Рыжеволосая женщина. 1917.  Национальная галерея искусств, Вашингтон

Между тем мне кажется, что к статье необходимо вернуться в наши дни, когда время расставляет какие-то новые акценты и многое сдвигается в сознании все тех же интеллигентов или теперь уже скорее их наследников. Итак, модернизм (и его продолжатель – постмодернизм). Думаю, что с модернизмом в историческом движении времени произошла некая метаморфоза. От громкого, эпатажного и агрессивного, с харизматическими лидерами и скандальными акциями, он постепенно «сдувался» и тускнел. В наши дни он, как кажется, совершенно выдохся, потерял размах и крупных художников, стал почти или даже не почти смешон этими своими бесконечными трюками и «новеньким», мгновенно становящимся «стареньким»…

Еще в начале ХХ века радикальное разрушение парадигмы классического искусства было продемонстрировано Марселем Дюшаном с его «Фонтаном» (1917), представляющим собой обычный писсуар, но только с авторской подписью и датой. Кажется, с тех пор никто из модернистов Дюшана не превзошел. По мере «взросления» модернизм не становился мудрее, а по-прежнему демонстрировал эпатажную духовную «пустоватость», авторскую брутальность и полную утрату разума, о которых твердил в своей статье Михаил Лифшиц. У Лифшица речь идет о ломке классического искусства, «новом варварстве», о бездумной «витальности», которые стали приметами модернизма и на уровне идеологии, и в самом искусстве…

Лифшиц берет «явление модернизма» в целом, отвлекаясь от творческих личностей и индивидуальных поисков. Его вывод: «Логика вещей действует сама по себе». Иллюстрируя эту логику, автор называет Анри Бергсона – философа-интуитивиста, который после захвата Франции гитлеровцами, больной и слабый, пошел в немецкую комендатуру, чтобы зарегистрировать свою «нежелательную» национальность. Ему, между прочим, было около восьмидесяти. По Лифшицу получается, что в этом была «ирония истории», как называл это явление Маркс.

Возникает вопрос: все ли, что Лифшиц называет «модернизмом», сопрягается с выдвинутыми им приметами? Для пущей парадоксальности он назвал в своей статье «хороших» модернистов – Матисса, Модильяни и Пикассо. Однако парадоксы взрывоопасны. Полно, да модернисты ли они (исключая, впрочем, «мрачного» Пикассо, за радикальными и подчас разрушительными для искусства новациями которого ринулись толпы художников в поисках славы и денег)? И не возникает ли «ирония истории» теперь уже по отношении к самому Лифшицу?

Модильяни, Матисс, ряд можно продолжить замечательными творцами, которые не укладываются ни в какие новейшие направления и течения. Их много, но при этом все они «единичны». Они жили в эпоху модернизма, но двигались в ином направлении. Амедео Модильяни на историческом расстоянии только растет и углубляется, лучится почти потерянной в его времена любовью и красотой. Не он ли один из лучших живописцев эпохи? Ее подлинный выразитель? Не был ни кубистом, ни дадаистом, ни примитивистом. Был «чужаком» для парижан. Сам по себе – гениальный одиночка. Каким был некогда Рембрандт. Да и Матисс, хотя и приписан к «фовистам» (кто сейчас помнит, что, положим, Пастернак был из объединения «футуристов»?), из нашего далека как-то мало сопрягается с «варварскими» и «разрушительными» веяниями эпохи – добросердечный, эротичный, сияющий. Матисс тоже явно не вписывается в парадигму модернизма, намеченную Лифшицем, тоже «сам по себе».

Но обиднее всего мне за Бергсона. Именно он, по Лифшицу, поставил вопрос «об отречении разума от его наследственных прав», то есть был неким идеологом модернизма. Но ведь и здесь можно усмотреть возникшую с течением времени «иронию истории» уже по поводу трактовки Лифшица. В нашу эпоху «искусственного разума» именно идеи Бергсона позволяют человеку ощутить свою творческую недосягаемость для любого, самого искусного искусственного интеллекта. Ведь знания искусственного интеллекта ограничены теми, что уже имеются в копилке человечества. Но сфера «незнания» и интуиции оказывается гораздо необъятнее. Такого рода незнание, идущее от Сократа, философская традиция назвала «ученым». Только такое незнание и творческая интуиция спасают человечество от бесконечного круговорота все того же, от стагнации и регресса. Сфера незнания «открыта» новому и неизвестному, в то время как догматическому «обывательскому» разуму все давно известно. И вот в «разумнейшей» Франции, где философия прочно утвердилась на картезианской основе и где само существование человека подтверждалось фактом его мышления, – появляется философ, который находит нечто гораздо более важное, чем разум. Интуицию, творческие озарения, ощущения чудесной незавершенности любого вопрошания! Кстати, за книгу «Творческая эволюция» (1907) Бергсон получил Нобелевскую премию по литературе (1927). Эта книга представляется мне сейчас необычайно актуальной, противостоящей механической «автоматизации» человеческого мышления.

Но каков же вывод? Статья Лифшица, я считаю, и в наши дни необычайно «питательна». Она провоцирует мысль, заставляя вновь задуматься над такими вопросами, как модернизм, разум, интуиция и возможность творческой личности сопротивляться в жизни и искусстве жесткому диктату своего времени.