Вовсе не научный атеизм

«Наука о религии», «Научный атеизм», «Религиоведение»: Актуальные проблемы научного изучения религии в России XX – начала XXI в. / Сост., предисл., общ. ред. К.М. Антонова. 

– М.: Изд-во ПСТГУ, 2014. 

– 263 с.

Лет пять или шесть назад в Рунете между молодыми российскими религиоведами бушевал спор – как это водится в Сети, с резкими нотами, обидами и переходами на личности. Одни заявляли, что религиоведение должно стать ликбезом для широкой публики, и делали ставку на публичные лекции и создание сайтов. Другие, напротив, полагали, что дело религиоведа – защита диссертаций, публикация научных статей и монографий, преподавательская деятельность в вузах. Поспорили, поругались, а затем каждый занялся своим делом, причем вполне успешно. Сейчас некоторые ученые из второй группы опубликовали статьи в новом сборнике, посвященном научному атеизму и науке о религии в России XX–XXI веков.

Основным объектом исследования для авторов (Константина Антонова, Павла Костылева, Ксении Колкуновой, Романа Сафронова, Татьяны Фолиевой) является советская наука о религии. Это совершенно оправданно. Важно понять, были ли те советские практики собственно наукой, то есть производством знания, которым можно пользоваться сейчас, которым можно было бы делиться и с зарубежными коллегами? Или же речь шла исключительно об академическом обслуживании государственной идеологии? И кто в связи с этим современные религиоведы? Они наследуют тем советским ученым? Или же они их преодолевают, отбрасывают?

Попытки авторов взять высоту весьма показательны. Их методологический инструментарий довольно широк. Но вот берутся дискурс-анализ Мишеля Фуко и теория научно-исследовательских программ Имре Лакатоша. Все это прикладывается к советскому материалу. И выясняется, что в 20-е годы XX века основополагающее для научного дискурса понятие «религия» изменило свое значение, превратилось в «иллюзорную форму отражения действительности, играющую реакционную роль в истории». Выясняется, что марксистско-ленинское направление не является в строгом смысле слова научно-исследовательской программой. Все это в книге выведено убедительно. Но очень сложно удержаться от саркастичного: «Надо же, кто бы мог подумать!» Выводы ведь вполне очевидные. Просто это очевидность, проговоренная научным языком.

Дальше – больше. К советскому дискурсу о религии практически не применимы нормы научного этоса по Максу Веберу и Роберту Мертону. Этический императив Карла-Отто Апеля в науке о религии времен СССР тоже «не ночевал». Как подобраться к анализу наследия советского сообщества религиоведов, пользуясь теорией интеллектуальных сетей Рэндала Коллинза, тоже не вполне ясно. Слишком плотные сети, слишком нестабильная система авторитетов, да и вообще нет конкуренции кружков, групп интеллектуалов, которые для Коллинза являются признаком нормально функционирующей науки. Другими словами, получается как у Стругацких в «Гадких лебедях»: что по Гегелю, что по Зурзмансору – одна и та же субстанция.

Все это – не упрек авторам. Какие тут могут быть упреки? Честные ученые выполнили свою работу, собрали множество небезынтересного материала. Более того, в их книге о научном атеизме и религиоведении полностью отсутствует обличительный пафос: мол, смотрите, какой у нас царил ужас многие десятилетия и какие мы после всего этого молодцы! Напротив, сделана попытка проследить вековую трансформацию ученого сообщества, найти, если получится, черты преемственности.

Но поскольку все сделано вполне добросовестно, то книга фиксирует очевидное. Никакой нормальной науки о религии в СССР не было. Элементы знания выживали и передавались благодаря отдельным ученым или механизмам, в меньшей степени пораженным идеологией. Для нормального исследования ученому требуется интеллектуальная свобода, и нынешнее поколение религиоведов, к счастью, не живущее при коммунизме, обладает ею в куда большей степени, нежели поколение их предшественников. Более того, оно может сказать об этом, пользуясь не публицистическим, а научным языком.