Павел Скрыльников
Фото с официального сайта Министерства образования и науки РФ
В конференции «Религия и русская революция», проходившей в Российской академии народного хозяйства и государственной службы (РАНХиГС) с 26 по 28 октября, приняла участие министр образования России Ольга Васильева – в качестве, по ее словам, историка, а не министра. Ее доклад, открывший конференцию, – «Российская православная церковь и революция» – был посвящен в основном тому, как Церковь, вынужденно или осознанно, реагировала на события февраля и октября 1917 года. Несмотря на заявленный научный характер доклада, в нем оказался представлен именно административный взгляд на Церковь и историю.
Неоднозначную реакцию Святейшего синода на революционные события февраля Ольга Васильева раскритиковала. Отмечено было и отсутствие политической оценки государственного переворота Синодом. По мнению Васильевой, кризис церковного сознания начался задолго до революций, еще в 60-е годы XIX века. «То, что произошло за недолгие два года от февраля 1917-го до осени 1919 года, изменившее позицию Церкви, было связано с единственным человеком, осознавшим происходящие события, в которые вошла Россия, – это патриарх Тихон. Именно эти два года дали возможность выстроить тяжелейшие отношения, которые во многом были бесполезны для церковной страны», – сказала она. Последнее для царской России заседание Синода состоялось 26 февраля (11 марта по новому стилю), и обер-прокурор Николай Раев участия в нем не принимал. «Указав Синоду на происходящее, я предложил его первенствующему члену, митрополиту Киевскому Владимиру, выпустить воззвание к населению, – описывал заседание и диалог с митрополитом Владимиром (Богоявленским), день расстрела которого отмечается Церковью как день памяти новомучеников, его участник, товарищ обер-прокурора князь Николай Жевахов, которого цитировала министр. – Подчеркивая, что оно должно избегать общих мест, а касаться конкретных событий момента и являться грозным предупреждением Церкви, влекущим, в случае ослушания, церковную кару, я добавил, что Церковь не должна стоять в стороне от разыгрывающихся событий и что ее вразумляющий голос всегда уместен, а в данном случае даже необходим». «Это всегда так, – ответил митрополит. – Когда мы не нужны, тогда нас не замечают, а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью».
Взгляд Жевахова на реакцию митрополита Владимира (который тот называл ужасным) Васильева разделяет – самым трагическим событием февраля, по ее мнению, стала легализация новой революционной власти. «2 марта в своих покоях все тот же митрополит Владимир (Богоявленский) с частью собрания Святейшего синода, с частью приглашенных людей, которые имеют самое отдаленное отношение к его деятельности, принимает решение установить прямую связь с исполнительным комитетом Государственной думы. Прежде всего это можно было расценивать как нарушение присяги», – сказала Васильева. Попытки именно политической оценки двух революций со стороны Церкви, по ее мнению, прозвучали значительно позже – и патриарх Тихон сделал их как самостоятельный политик.
Конференция «Религия и русская революция» – одно из крупнейших научных мероприятий, посвященных столетию событий 1917 года. Выступление министра образования с ключевым докладом (именно так он был обозначен в программе) можно резюмировать так: отсутствие однозначной негативной оценки духовенством происходящих в стране революционных событий стало в ряду причин крушения империи. Несмотря на заявление о чисто исторической направленности доклада министра, его месседж прочитывается как напоминание сегодняшней Церкви об ожидаемом формате ее взаимодействия с властями. Тем более что министр назвала себя «историком, придерживающимся сергианских убеждений (то есть разделяющим положения декларации митрополита Сергия (Страгородского) 1927 года «Об отношении Православной российской церкви к существующей гражданской власти». – «НГР»)».
