Танцующие строки

– М.: Sam&Sam, 2012. – 275 с. (Библиотека для избранных)

Средоточие слова, танца и музыки – джазовая импровизация на самом краю абстракции, где исконная мелодия проступает сквозь множество побочных звуков, в итоге складывающихся в единую эклектичную гармонию. Поиски синтетических форм на грани различных видов искусства увлекали многих писателей, художников и музыкантов начала ХХ века, и, разумеется, именно у представителей авангардных направлений эти поиски приобрели наиболее радикальные формы.

Валентин Парнах (1891–1951) оказался, что называется, в самом пекле: музыкант, танцор, переводчик и поэт был в равной степени близок русскому и западноевропейскому авангарду. Все его художественные ипостаси органично дополняли друг друга, в результате чего поэзия Парнаха, где-то напоминающая живопись Фернана Леже, врастала одновременно в джазовую музыку и экспериментальную хореографию, навеянную все тем же джазом.

Три книги, представленные репринтно в издании, в сущности, иллюстрируют парнаховский поиск, его путь от явно символистских стихов к футуризму и (что примечательнее) через футуризм – к обретению своей собственной синтетической интонации. «Издавая в 1925 году свою пятую, итоговую – и единственную в России – книгу избранных стихотворений, большинство которых было написано-опубликовано во Франции, он озаглавил ее – «Вступление к танцам», – рассказывает в предисловии составитель Вадим Перельмутер, – То бишь, обозначил стихи – как метафору и метаморфозу ритмического движения, перехода из одной формы самовыражения в другую, которую нашел, нет, сотворил для себя».

Поэзия Парнаха всегда находится в движении – например, таков «танец в мешке»: «Представленье открылось Он танцевал/ Пожал’те билетики! / Что цирк?/ Вот вам мешок/ Внезапный шок/ Почти кувырк/ Отличный нырок/ Фырк/ Прыжок/ Хлюп». Слова синкопированы и буквально подражают движениям танцора вкупе с прихотливой пунктуацией и паузами, меняющими свою протяженность в зависимости от того или иного выверта мелодии: «Черные жилы бьются на висках и на лбу./ Как у преступника, руки назад./ Непроизвольно глаз мечет зеленый сноп./ Исковеркал губу./ Клок ржавых волос – запекшийся яд./ Скрывай! Материя стоп./ Словно заслышал пророков трубу,/ Удар первый,/ Фокс-трот, свое торжество,/ Подрагивающий дервиш!/ Пневматический живот./ Марабу/ Движений табун».

В иных текстах Парнах практически воссоздает пульсацию джазового оркестра – возникает словесная абстракция, сквозь которую явственно чувствуется шумная гармония ударных, струнных, духовых, звон тарелок, басовые струны и глухие удары барабанов, отстукивающие ритмическую основу в унисон с уличными шумами: «Дрожь банджо, саксофонов банды,/ Корчи. Карамба! Дребезжа,/ Цимбалят жадные джаз-банды!/ Фоножар,/ Взвары язвительной известки/ <…> Все врозь! / Минута – музыка вся настежь./ Внезапно лопание шин./ Грохнулись оземь части/ Звенящих плоскостей машин. / И вдруг – насквозь/ Автомобильный рожок, / Вытянутый стальной язык Вой./ Узкий укус…».

Мелодичное изображение, рисуемое поэтом-музыкантом, по своей глубинной анатомической сути очень кубистично. Подобно тому, как на картинах Брака через стеклянные треугольники, напоминающие прозрачный витраж, проглядывает причудливая мешанина предметов, вывесок, фрагментов натюрморта, музыкальных инструментов и проч., у Парнаха искаженный джазовым пульсом внешний мир тоже сворачивается в единое пространство, порождая неожиданные сопоставления: «Как башня Эйфеля, ноги расставив,/ Актриса ускоряла хрип/ <…> И беспощадно бил джаз-банд лихой,/ Частый, как забастовки».

Все парнаховское пространство сокращается, порождая бесконечные множества ритмов – танцующее человеческое тело вертится среди прочих тел, тоже танцующих, становясь частью единой улично-шумовой гармонии. «Он был человеком ритма, – пишет Перельмутер, – а ритму свойственна неумолкаемость, он может приглохнуть, уйти в глубину, однако лишь на время, бессильное перед длиной его неутолимых волн». Так вневременная словомузыка Парнаха врывается в наше нынешнее пространство.