0
4315
Газета Печатная версия

23.06.2016 00:01:00

Нет, ну можно и на постели…

Портрет героя поколения сорокалетних

Тэги: поэзия, сороколетние, автобиографизм, откровение, стихи, лев лосев, шестидесятники


поэзия, сороколетние, автобиографизм, откровение, стихи, лев лосев, шестидесятники Если б тот, кого вскрываю, у стола стоял бы с краю...Траверси Гаспаре. Операция. Около1755. Государственная галерея в Штутгарте

Определить место современного поэта в актуальном процессе зачастую означает правильно назвать его предшественника. Предшественниками Сергея Шабуцкого называют шестидесятников. Видимо, подразумевается, что в его стихах находит себе место «новая искренность», индивидуальность, если не сказать автобиографичность, переживания, серьезность в разговоре о «последних вещах» и т.д. И все-таки, как мне кажется, в случае Шабуцкого это не главное.

Главное – не сама «новая искренность», а новый опыт, стоящий за нею; не разговор о последних вещах от лица автобиографического лирического героя, а точная и тонкая ирония, с которой Шабуцкий об этих самых последних вещах говорит. Пожалуй, среди предшественников нынешнего поколения сорокалетних такая ирония была свойственна только одному человеку – Льву Лосеву, и лосевские интонации в книге Шабуцкого действительно ощутимы – как на смысловом, так и непосредственно лингвистическом уровне: «Нет, ну можно и на постели/ При нотариусе и враче./ Открываешь глаза –/ У тебя нотариус посапывает на плече./ На другом просыпается врач,/ Идет без халата за банкой пива./ Ты отпиваешь, говоришь «спасиво»,/ Потом «ихь штерве», потому что все хуже/ Слушается рот./ Ну и вот./ Врач к стене отворачивается, рыдая./ Вслед за ней – нотариус молодая…»

книга
Сергей Шабуцкий.
Придет серенький волчок,
а в кроватке старичок.
– М.: Words & Letters Press,
2016. – 80 с.

Характерна эта и в самом деле отчасти шестидесятническая интонация диалога, доверительного и открытого обращения к читателю, с которым Шабуцкий готов поделиться остроумными, хотя и довольно болезненными, наблюдениями и признаниями. «Излечился от аэрофобии», «Контузия», «Милые», даже и иронично-сентиментальное «Подражание Роберту Бернсу…», в столичных литературных кругах давным-давно, еще до публикации, разошедшееся на цитаты… Каждое из перечисленных стихотворений касается по-настоящему сокровенных переживаний – и это при том, что говорить напрямую о многих «тяжелых» вещах в современной поэзии как-то не принято. Рефлексия о смерти или любви маскируется либо интертекстуальной игрой и подчеркнутой грубостью (вариант – явной телесностью), либо – наиболее частотный случай – совершается в отсутствие автора, не желающего участвовать в обсуждении «последних вопросов» и оттого словно бы самоустранившегося из безличностного, монотонного репортажа. Не то у Шабуцкого: в его исполнении личное признание остается личным признанием, тем более ценным, что вбирает в себя приметы текущего времени – и соответственно добавляет штрихи к портрету героя поколения сорокалетних:

Я видел ураганный ветер.

По-над Кутузовским 

проспектом

Сперва летел какой-то мусор,

А перед ним какой-то джип.

Водитель был обеспокоен,

Он звал жену по телефону.

А та - да блин! – 

не отзывалась,

А джип ревел: «Обэриу!»

………………………..

Облокотившись на подушку,

Я видел ураганный ветер,

И думал: спички на балконе

Не надо было оставлять.

Высокая температура.

За мной ухаживает мама.

Я маленький, больной 

и глупый,

И я такой в последний раз.

Здесь характерно – и по-шабуцки виртуозно исполнено – все: и филигранная игра слов с их многообразием значений (понятно же, что мусор на Кутузовском проспекте — это далеко не только мусор в общепринятом смысле), и растворение культуры в действительности, и ощущение слома времен, свидетелем которого оказывается ребенок, и финальное припоминание одного из самых проникновенных стихотворений XX века – «Из детства» Самойлова. Шабуцкий (вот еще одна лосевская примета!) отчетливо осознает себя человеком эпохи с приставкой «пост»: постсоветской, постмодернистской, а то и постпостмодернистской; эпохи, когда, по слову Аверинцева, все ответы скомпрометированы, а вопросы не сняты – и кому, как не нынешнему поколению, эти вечные проклятые вопросы решать:

Снежок. И ледок.

И пуржица, сухая, как специя.

И в позе провидца

Бессмысленно щурится Блок.

Туда, где над трубами

Вьется, густея, дымок.

Туда, где мерцают вдали

Абажуры Освенцима.

«Бессмысленно щурится Блок» – это, разумеется, чистый Лосев. А вот настойчивая рефлексия о смерти, повсюду сопровождающая лирического героя, – это чистый Шабуцкий. Удивительно, что при всей мучительности этой рефлексии («Излечился от аэрофобии…»), при всей ее метафизической сложности («Колодец») или, наоборот, жуткой в своей предельной телесной обнаженности простоте (поэма «Переносимо», посвященная «пациентам и медперсоналу» онкологической подмосковной больницы), поэзия Шабуцкого, действительно пропитанная молитвенной памятью смертной, от страха смерти скорее излечивает. «…Или, скажем, патанатом./ Это ж надо быть фанатом.../ Ну а что? А я бы смог./ Если б тот, кого вскрываю,/ У стола стоял бы с краю,/ Говоря: «Вот это да!/ А залезь-ка вон туда./ Точно: третий позвонок»…»

Потому что – ну как, в самом деле, бояться, читая такое?


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


После ночи оргий

После ночи оргий

Алиса Ганиева

145 лет Валерию Брюсову

0
2761
Петит

Петит

Олег Макоша

Индейская стать волжского писателя

0
327
У нас

У нас

0
389
Литературная жизнь

Литературная жизнь

НГ-EL

0
280

Другие новости

Загрузка...
24smi.org