0
4525
Газета Печатная версия

29.09.2016 00:01:00

Порог изумления

Владимир Смирнов о дворовых волхвах, русских безумцах и оправдании бытия человеческого

Тэги: проза, поэзия, детство, книги, война, москва, тверь, есенин, пастернак, мандельштам, хлебников, иннокентий анненский, доктор живаго, мир искусства, символисты

Владимир Павлович Смирнов (р. 1941) – литературовед, профессор, заведующий кафедрой новейшей русской литературы Литературного института им. А.М. Горького. Родился в Калинине (ныне Тверь). Окончил Тверской государственный университет. Автор многих исследований и статей о русских писателях XIX–XX веков. Автор и ведущий передач на радио и телевидении, среди которых "Труды и дни Ивана Бунина", "Поэты России. ХХ век", "Художник и время". Лауреат литературной премии "Традиция" Союза писателей России, Всероссийских литературных премий им. И.А. Бунина, Н.А. Заболоцкого, литературно-театральной премии "Хрустальная роза Виктора Розова".

проза, поэзия, детство, книги, война, москва, тверь, есенин, пастернак, мандельштам, хлебников, иннокентий анненский, «доктор живаго», «мир искусства», символисты Владимир Смирнов: «Литература России в XX веке – это одно из оправданий бытия человеческого». Фото автора

Владимир Смирнов отметил 75-летие. Несмотря на солидный возраст, в литературоведческих и преподавательских трудах профессор продолжает заражать своей страстью к русской литературе. С Владимиром СМИРНОВЫМ беседовала Елена СЕМЕНОВА.


– Владимир Павлович, как началось ваше увлечение литературой? Если бы вам пришлось начать жизнь заново, выбрали бы вы снова литературу?

– Я, безусловно, выбрал бы то же самое. Видимо, свойства моей души, глаза, слуха таковы, что литература, слово, феноменология слова захватили меня очень рано, я был еще ребенком. Это ведь времена еще были особые. Я родился под бомбежку Калинина, так тогда Тверь называли. Папа уже был в армии. Я, сестра, мама, бабушка – мы бежали невесть куда. Потом в 1945 году мы вернулись из эвакуации на Урале, в Рязани. Конечно, я ничего этого не помню, но, во всяком случае, тяготение к слову обнаружилось очень рано. И дело не в том, что я много читал. Я многое для себя внутри разыгрывал. Идя по улице, я сам с собой внутри говорил разными голосами. Жизнь тогда была тяжелая. (Я не хочу сказать про свое семейство, оно было достаточно известное, начальственное на Тверской земле, поэтому таких послевоенных забот, как у других, у нас не было.) Кругом развалины, люди плохо одеты… Но все равно мы жили как-то весело. Родители восстанавливали народное хозяйство. Была роскошная жизнь с утра до вечера, когда ты был предоставлен самому себе, не считая школы. Воля такая!.. На берегах Волги!.. Я помню наш двор: все ребята невероятно много читали. Было особое наслаждение, когда сидели вечером во дворе, пересказывать друг другу какие-то сочинения. Настоящую войну мы не увидели, но чрезвычайно любили военные сцены, войны прошлого, иностранные и наши. Ребята отличались большой силой воображения. Почти каждый был волхв – полусочинитель, полуфантазер. Жизнь достаточно бедненькая после войны расцвечивалась нашими фантазиями. Покосившиеся дома, улицы, бедная жизнь, а в сознании возникали невероятно пестрые картины.

–  Смогли бы вы выделить учителей, литераторов, которые повлияли на вас в жизни?

– Если речь о «большом стиле», как Набоков говорил, то первым, кто душу захватил, был все-таки Есенин. Это был 7–8-й класс. У нас были замечательные учителя, много фронтовиков. Я до сих пор помню их фамилии, они нам много отдали. Был, например, учитель по фамилии Баранцев, старичок, он знал моих родителей. Он был в 1910-е знаком с Андреем Белым, Владиславом Ходасевичем, дружил с Надеждой Мандельштам. Это был тип «русского безумца», который поднимает русскую действительность над всякой действительностью. Помню, как студентом я открывал для себя Хлебникова и Пастернака. Я взял в библиотеке том 30-х годов, там был его портрет-линогравюра. Начал читать и… года на два-три был потрясен до основания. Я и сейчас помню, наверное, половину его стихов разных периодов наизусть. Они вошли и «прожгли». 

– Вы начинали как исследователь русской литературы ХIХ века. То, что произошло с русской литературой после 1917 года, это революция или попытка сохранить традиции?

– Тема встречи русской словесности с русской революцией неисчерпаема, и любые плоские представления об этом ничего не дают. Одно пронизывает другое. Литература не была сценарием для жизненных исторических событий, но, несомненно, в итоге все, в том числе и состояние душ, переплеталось. Мое поколение об этом много думало – революция, коммунизм, социализм, Россия, Европа. И это не было мгновением эрудиционных поисков. Надо помнить, что я учился в историческое время, когда действовали известные законы. Курс истории был тенденциозным. Искусственное перекрашивание исторических событий оболванивало, но оно также заставляло думать, искать. Приводило сознание на порог изумления. Меня это занимало, я этим жил, дышал. В Твери, в университете была прекрасная библиотека. Я читал «Мир искусства», символистские «Весы», «Золотое руно», и открывался мир, совершенно не похожий на наш. В двух словах о том, что произошло с литературой после 1917 года, не скажешь. Литература России в XX веке без всякого хвастовства – это одно из оправданий бытия человеческого и утверждений его неизбежной неизбывной реальности. Cцепленность с историей нашего искусства и литературы трагична, но и оправданна. Когда что-то открывалось, оно с неизбежностью вступало в противоречие с тем, что нам внушали. Потрясением для меня была «встреча» с Блоком. Это не значит, что мы ничего про него не знали. Но настоящее чтение пришло потом. Блок – это спасительная фигура в нашей литературе. Не знаю, как для других, но для меня таким же было открытие Иннокентия Анненского, которого тогда знали единицы. Я ездил в Москву, в Ленинской библиотеке читал книги его критической прозы. А потом пошло-поехало, как, знаете, снежный шар катится, делается больше и больше. Причем потрясало богатство открывающегося мира – символисты, футуристы, имажинисты... После всего этого ты начинал внимательно читать Боратынского и понимать, что он не просто поэт пушкинской эпохи. Это вело к совершенно другому взгляду на Пушкина, Гоголя, Толстого.

–  Знаю, для вас Анненский – один из гигантов русской литературы. Но отнюдь не все ставят его на первое место.

– Просто Иннокентий Анненский долго «возвращался». А при жизни он был крупный педагог, просветитель, говоря нашим языком – литературовед, сверхэрудит. Его вхождение в ряд крупнейших поэтов длилось весь XX век и сейчас продолжается. Он раскрывается не сразу. Кстати, это признак подлинного величия. Болгары, выпускники нашего института, сделали сумасшедшую вещь – издали двухтомник Иннокентия Анненского «Стихи и критическая проза». Значит, кто-то читает, думает... Потом мы прикоснулись к опыту русской эмиграции, людей в изгнании – не потому, что они пишут о тоске по родине, а потому, что там разворачивалась та же родная, но иная картина мира и души человека. Это было что-то недоступное прямому пониманию и в то же время сверлило каким-то родством душу. Я помню в 60-е медленное открытие Бунина. Мы же ахали! Нам показалось, что никто так и не писал. Где-то рядом входила в нашу жизнь Ахматова. Я помню, как читал в читальном зале в Твери тоненькие первые книжечки Цветаевой. Потом добавились Платонов, Булгаков. Я случайно открыл для себя Заболоцкого. Когда в институте в нулевые годы наша кафедра стала проводить международные конференции, то первой стала конференция, посвященная 100-летию Заболоцкого. Оказалось, что в его 100-летие мы единственные провели такую мощную встречу.

– Вы читаете курс русской литературы конца XIX – начала XX века. Период, который с определенного времени стали называть Серебряным веком. Что для вас Серебряный век как замысел либо умысел?

– Это все-таки метафора. И объемлет это название определенное время: конец 90-х годов XIX века и первые 15–18 лет XX века. Метафора касается и созданного в это время в искусстве, и особого типа людей. Но у каждой исторической эпохи свои «особости». Это название относили к рубежу веков. Потом постепенно ситуация менялась, все вырастало в искусство России всего XX столетия. Все бросало друг на друга отблески, подавало сигналы: возникала сложнейшая симфония русской культуры и литературы. В 1916–1917 годах ничего не завершилось, а только начиналось. А творчество крупнейших русских художников, которых мы называли «писатели Серебряного века», приобретало окончательные черты. Многие из них потом еще долго жили и работали. Бунин, например, умер в 1953 году и до конца дней писал. Именно в это время он вырос в абсолютную величину. Если говорить о крупных русских художниках, то совпадает с Серебряным веком только Анненский: он умер в 1909 году. А Мережковского, Гиппиус, Федора Сологуба, Вячеслава Иванова, Блока, Брюсова и других – как делить? Если мы берем большую русскую поэзию, она изумляет, и противопоставлять какие-то ее части сложно. Русский XX век с точки зрения напряжения и мощи – это особая сфера. И хотя в нем нет людей, равных Пушкину, Толстому, Достоевскому, XX век в русской литературе – это нечто сверхграндиозное.

– Вы много лет работаете на одной кафедре. Прежде она называлась кафедрой советской литературы. Что из прошлых свершений вы сохраняете, что новое пришло в последние десятилетия?

– В Литературном институте на трех курсах остается дисциплина «Современная русская литература». В советское время она была не только русской. Были литературы братских народов. И, кстати, некоторых читала вся страна. Были огромные тиражи книг, журналов. Это было совершенно иное культурно-духовно-идейное присутствие художественного слова в жизни страны… Если говорить о конце XX века, есть безусловные имена. Я не буду применять к ним определения «гений», «великий». Но есть явления чрезвычайные – то, что, может быть, неверно называют «крестьянской литературой». Тем не менее это совершенно грандиозно. Василий Белов, Виктор Астафьев, Василий Шукшин, Юрий Казаков – это уже на все времена. В отношении них нельзя сказать «ну, да, замечательный, но не гигант». Каждый из них значителен. Но существовала и эмиграция, в которой одно поэтическое имя было в 1940–1970-х годах первостатейным. Оно стало явлением именно в эмиграции, хотя у этого поэта было имя и здесь до отъезда в 1921 году. В каком-то смысле он стал сверхфигурой русской поэзии, интегральной фигурой. Это Георгий Иванов. Но кто его тогда знал в СССР? Единицы. Чтобы это осознать, нужно было, чтобы он умер, чтобы все ушло, чтобы в конце 1980-х он «вернулся» в Россию.

– В каких современных течениях вы видите «золотую жилу»? Кто из современных поэтов способен вырастить новую традицию?

– Если говорить о последних годах, а не о том, что в последние полтора десятка лет создали писатели и поэты (а за это время ушли Распутин, Белов, Юрий Кузнецов, Вознесенский, Ахмадулина), то я бы назвал этот период исторической паузой. Пишут много, все это появляется в печати, в Интернете. Есть поэты, которые привлекают внимание. Но поэзия предстает в ином образе, виде и весе, чем это было лет 15–20 назад. Каков был вес поэтического слова в России даже в 80-е годы! Вся страна слушала и пела Окуджаву, поэты собирали стадионы и были национальными героями. А сейчас возникла историческая пауза. Что будет за ней – трудно представить. Есть сейчас очень способные прозаики, но они не сравнялись даже с последними крупными художниками. И дело не только в том, что они написали. Важно то, когда происходит акт ценностного признания вещи. Сейчас трудно его зафиксировать. Кажется, все всё знают: Интернет, телевидение, газеты, премий тьма – и иногда весьма высоких. Но выделить каких-то авторов, не то чтобы из какого-то такта или трусости, я бы не смог. Потому что истинную цену произведения показывают не премии, а время. Кстати, насчет исторической паузы: ведь еще в Серебряном веке были мысли, что поэзия начинает покидать мир – об этом еще Блок говорил в своей речи «О назначении поэта». Он говорил о том, что, может быть, уже и сами источники отравлены, что уже ничего не вернется. В это страшно поверить, но какие-то симптомы этого есть. В веке всеобщего одичания очень трудно искусству жить. Я думаю, это не только русское явление. Сейчас нет поэта-пророка, который выражает облик эпохи – ни у кого. Поэтому известное оскудение, историческая пауза существует. Либо это сигнал, весточка о том, что все закрывается и больше представления не будет, либо это историческая усталость. Возможно, Божья сила тоже утомилась.   


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Новые налоговые льготы помогут развивать полицентричность Москвы

Новые налоговые льготы помогут развивать полицентричность Москвы

Татьяна Попова

Столичные власти дадут возможность сэкономить бизнесменам, вкладывающим в проекты за пределами Третьего транспортного кольца

0
628
Почему горит энергомодернизация

Почему горит энергомодернизация

Глеб Тукалин

Промышленные потребители требуют изменить программу усовершенствования ТЭС

0
799
США толкают Францию в объятия Китая

США толкают Францию в объятия Китая

Почему Вашингтону опасно начинать тарифную войну с Парижем

0
1316
Авантюра ценой в миллионы жизней

Авантюра ценой в миллионы жизней

Александр Широкорад

Интервенция в Маньчжурию в 1894 году запустила цепь событий, приведших к крушению Российской империи

0
8453

Другие новости

Загрузка...
24smi.org