Юрий Голик Уже несколько тысячелетий люди стремятся жить по закону. Законов написали превеликое множество. Занимается этим прежде всего государство. Но и общество, а равно всевозможные объединения граждан и корпорации изобретают свои нормы и правила для внутреннего употребления. Преступники тоже люди, и они тоже включены в этот процесс: у них свой язык (знаменитая «феня») и свои законы, которые они именуют понятиями, чтобы отделиться от официальной власти. Но даже преступники изобрели несколько десятилетий назад понятие «вор в законе» (вначале он звучал просто «в законе», «вора» притянули позже), чтобы как-то позиционировать себя наряду с властью. Это как в древние времена: днем правил князь, а ночью какой-нибудь Миха Шкворень. Все это знали, и все соглашались – времена были такие. Но сейчас-то ХХI век на дворе, Интернет, мобильные телефоны из всех карманов торчат, а времена все равно мутные, как утверждает Иммануил Валлерстайн.
3 ноября 2009 года в Уголовном кодексе появилась новая редакция статьи 210 «Организация преступного сообщества (преступной организации) или участие в нем (ней)». Не будем трогать всех изменений, появившихся в статье, хотя и к ним есть претензии, но это требует специального обсуждения на профессиональном языке. Остановимся лишь на одном.
Часть 4 этой статьи сурово карает – лишением свободы от 15 до 20 лет или пожизненным лишением свободы – лиц, занимающих «высшее положение в преступной иерархии». Это совершенно новое понятие для нашего уголовного закона, поэтому рассмотрим его более подробно.
Уголовный кодекс – это закон. И как всякий закон, он должен опираться на Конституцию и на всю систему законодательства страны, а также на международные нормативно-правовые документы. В этой связи естественно возникает вопрос: «Каким документом регламентируется положение в преступной иерархии?» Может, Государственная Дума втихую приняла такой документ? Или правительство издало? На худой конец, может, Конституционный суд его породил? Такого документа нет и быть не может. Не дело государства устанавливать служебную лестницу в преступной иерархии! Что же, мы этот документ с воровских сходок потребуем, что ли? Тогда уж точно, на понятия переходить надо, а генерального прокурора делать главным по понятиям.
Представим, что указанная формулировка остается без изменений, действует. Какими критериями должен руководствоваться суд при отнесении того или иного субъекта к лицам, занимающим высшее положение в преступной иерархии? Разработанными самими преступниками? Других же нет. Мне могут возразить, что в делах оперативного учета есть указание на то, что данный субъект действительно «в законе». Но эти данные тоже получены от «преступного элемента»! Да и оперативный учет ведется для оперативных нужд, то есть для облегчения поиска и поимки преступника. Там могут каталогизироваться рыжие, лысые, хромые, однорукие и т.д. К закону это отношения не имеет.
С другой стороны, возможны и определенные перегибы, какие неоднократно встречались в нашей истории. Например, руководитель какой-нибудь группы скинхедов вполне может быть признан лицом, занимающим высшее положение в преступной иерархии. Формальная логика будет соблюдена: скинхеды – преступники, следовательно, их руководитель – самый главный среди них преступник, высший в иерархии.
В 1969 году в УК тогда еще РСФСР появилась статья 24 прим. «Особо опасный рецидивист». Она рождалась в муках, но все же появилась. До предела формализованная статья, состоявшая сплошь из перечня статей и норм УК, которые в определенной законом (!) совокупности давали суду возможность присвоить преступнику далеко не почетное звание особо опасного рецидивиста. Причем суд мог этого и не делать даже при наличии формальных оснований, если считал это в данный момент излишним. Это «звание» присваивалось судом, суд же мог этого звания и лишить. Суд от имени государства называл человека особо опасным преступником. И это было правильно. Здравствующий и поныне профессор Михаил Петрович Журавлев, принимавший непосредственное участие в разработке названной статьи, написал с десяток книг и брошюр на эту тему, в которых очень хорошо продемонстрировал: за что человек получал это клеймо, как это влияло на назначенное ему наказание и как это влияло на его преступное и непреступное окружение. Всюду были плюсы.
В начале 90-х годов некоторые мои коллеги неожиданно выдвинули лозунг, что-де особо опасный рецидивист – это плохо, а вот особо опасный рецидив – это хорошо. Те, кто называл себя в тот период «демократами», этот лозунг подхватили и исключили из проекта Уголовного кодекса статью об особо опасном рецидивисте. Поразительно, но все враз «забыли», что рецидив – это то, что сделано, а рецидивист – это тот, кто сделал. Иными словами, это совершенно разные вещи, которые не мешают, а дополняют друг друга. И существовать в Уголовном кодексе они должны вместе.
Некоторое время тому назад президент дал поручение соответствующим ведомствам подумать об усилении уголовной ответственности преступных авторитетов. Поручение правильное и своевременное. Но он никогда не говорил о том, что уголовный закон должен перейти на воровской язык и оперировать воровскими понятиями. Не было этого!
Наверное, сегодня не след возвращаться к старому и реанимировать отслужившее свое понятие. Можно просто назвать особо опасным преступником и закрепить в законе закрытый перечень условий, при которых суд может признать преступника особо опасным. И уже этот термин использовать в статье 210 и в двух десятках других статей. Это будет понятно, законно, правильно.
Переходить же на воровские понятия глупо и оскорбительно для всего нашего народа. Без отсроченных во времени последствий это обойтись не может.
