Елизавета Авдошина
Комедия с водевильными ходами оформлена художником Наной Абдрашитовой как театр в театре. Сцена из спектакля «Иллюзия». Фото Сергея Петрова с сайта www.ramt.ru
В последние сезоны премьеры разных театров и режиссеров порой абсолютно противоположных художественных координат вступают в близкий диалог, не сговариваясь. В РАМТе главный режиссер Марина Брусникина поставила барочную пьесу Пьера Корнеля «Иллюзия», в Новом пространстве Театра Наций вышел спектакль о современной колонии для подростков «День закрытых дверей». Обе премьеры размышляют о спасительной роли искусства.
«Иллюзия» стала своеобразным продолжением «Игры интересов» художественного руководителя Алексея Бородина, которая разламывает зрительское восприятие. Бородин соединил в один сценический сюжет одноименный испанский фарс Хасинто Бенавенте и драму окопной жизни конца Первой мировой «Конец пути» английского драматурга Роберта Шерриффа. Сценограф Максим Обрезков буквально воплотил этот сильный образ. В сытую жизнь аристократов, в которой разыгрывался легковесный водевильчик, «вламывалась» через «окно» в декорациях грязная, обугленная и голодная жизнь на развалинах от бомбардировок. И оказывалось, что «нормальная» жизнь – лишь хорошо поддерживаемая всеми иллюзия, прикрывающая подлинную реальность.
Тема чреватых иллюзий ключевая и в комедии Корнеля ХVII века: Придаман (Алексей Мясников) теряет своего сына Клиндора (Андрей Лаптев) и, чтобы его найти, отправляется в грот волшебника Алькандра (Виктор Панченко), больше похожего на кэрролловского Шляпника. Тот позволит ему в своих волшебных «проекциях», словно в современную видеокамеру, подглядеть, как жил его сын на чужбине, сбежав из отчего дома и строя взрослую жизнь в услужении у вояки (Тарас Епифанцев), который оборачивается не только его соперником по любовному даже не треугольнику, а квадрату, но и знатным трусом, предпочитающим отсиживаться «в плену» у женской красоты. Весь актерский ансамбль Марина Брусникина собрала из труппы РАМТа свежо и органично, так смотрятся все работы, в частности, ведущих артистов театра Алексея Блохина, Дарьи Семеновой, Анастасии Волынской.
Комедия с водевильными ходами оформлена художником Наной Абдрашитовой как театр в театре – на сцене и старинные звуковые машины, и двухуровневые лестничные декорации, позволяющие персонажам терять и находить друг друга со всей долей условности, присущей классицистской пьесе. Режиссер обнажила нерв многовекового сюжета: конфликт «Иллюзии», с одной стороны, заканчивается как китчевая пародия на «Ромео и Джульетту», чей автор был современником Корнеля, а с другой – как абсолютно современная история, где не может быть хеппи-энда. Главная героиня познает предательство после того, как немало жертв положила на алтарь любви. Иллюзия сталкивается с грубой реальностью. Ну и как тут не вспомнить платоновский миф о пещере, о том, что люди всю свою жизнь питаются иллюзиями, принимая их за истинную реальность. В финале оказывается, что все невзгоды случились понарошку, были сыграны паяцами. И на минутку можно представить, что волшебное лекарство от горя и смерти все-таки существует.
«День закрытых дверей» словно продолжает линию этого сезона Театра Наций от спектакля «И я там был. Сказки Афанасьева», где страшные русские сказки в архаичной фольклорной форме напоминают настоящий хоррор. Документальная постановка тоже создана как своеобразный цикл страшных сказок о том, как подростки попадают в исправительную колонию после грабежей, наркотиков и даже убийств, хоть и не предумышленных. Реальные истории собрал во время волонтерской работы в колонии сам режиссер Дмитрий Крестьянкин, который давно и планомерно занимается социальным театром, таким, что прямо говорит о социальных язвах, чтобы общество в театре могло отрефлексировать и предупредить реальные проблемы, будь то насилие или зависимости.
Молодые актеры и актрисы (сцена разделена подобием тюремных решеток на мужское и женское пространство) на фоне кирпичной стены, присваивая монологи подростков лишь легкими портретными штрихами, рассказывают порой даже странные в своей наивности драматические зарисовки своих судеб. «Странные» они в парадоксальности самой жизни, где друг может в тяжелый момент оказаться предателем, любимый родитель – не опорой, а обузой, а ситуация выбора поставить под вопрос веру в людей. Каждая судьба – почти роман Достоевского в миниатюре, как если бы «Бедных людей» скрестили с «Преступлением и наказанием». Усиливает «наив» и романтизация пенитенциарной системы колонии, которую юные сидельцы даже хвалят, так как им здесь полезно было якобы оказаться, чтобы повзрослеть, одуматься и даже получить первую профессию, закончить учебу.
Эта режиссерская краска станет понятнее в конце (все-таки любой человек знает, что уж где-где, а в российской тюрьме не может быть так все лучезарно). Выборка была взята из образцово-показательной колонии северного региона, которая в отличие от многих и перевоспитывает скорее случайно оступившихся в жизни, а не заядлых малолетних преступников, и воспитателей имеет вдумчивых – тут и театр для заключенных, и портрет выдающегося педагога Макаренко на стене класса. Таких, правда, по пальцам пересчитать. А может быть, это социальная мечта о миссии тюрем, какими бы они могли быть, а не какие есть сейчас. И в финале нам напомнят о том, что бывает за «декорациями» режимного объекта. Правда, опять со скидкой на человеческий фактор, что, мол, не все люди, попадающие в застенки, с достоинством проходят испытание, многие сами становятся по ту сторону зла, порождая насилие. Словом, как и в сказке, в спектакле все заканчивается хорошо – все герои выходят на свободу и начинают новую жизнь.
Социальный сюжет обрастает метасюжетом: режиссер, выступающий рассказчиком, проводником (своеобразным Хароном) и интервьюером героев, не боится патетики и напрямую задается вопросом: каков рецепт профилактики преступлений? И он же отвечает, основываясь на практическом знании: он сам видел, как театр меняет людей, будь то самодеятельность в тюрьме или показанные там артефакты настоящего искусства (пусть и в виде видеофиксации). Еще в прологе Крестьянкин проецирует на сцену тизеры самых узнаваемых европейских перформансов. «Ад» по «Божественной комедии», где на режиссера Ромео Кастелуччи набрасывалась свора свирепых собак, по метафорике Данте – аллегории пороков. «В присутствии художника» Марины Абрамович, где она неожиданно встречалась со своим экс-возлюбленным, не имея возможности выразить свои чувства, будучи скованной условиями молчаливой акции.
Несмотря на расхождение художественных намерений (традиционная, закрытая, форма спектакля апеллирует к открытому жанру перформанса, что не совсем полноправно), спектакль в своем эмоциональном сценарии вызывает сильную эмпатию. К тому же многие звучащие здесь вопросы разрастаются до понятных каждому: как распоряжаться своей свободой, не передавая ее под чужую ответственность, и, главное, как сохранить себя в условиях несвободы?
Сочувствуя героям в заданных обстоятельствах, мы ведомы не только любопытством к тому, что находится за границей нашего привычного мира, но и состраданием к человеку, к которому взывает и высокое искусство, в экстремальных своих формах снимающее завесу декоративной иллюзии. Такие образцы были и в России: еще 20 лет назад режиссеры, актеры, драматурги Театра.Doc ездили в тюрьмы в качестве волонтеров арт-терапии, записывали истории, по ним вышел потом не один спектакль. Причем одна из героинь, Марина Клещева, вышла по УДО именно благодаря театру, в котором играла в колонии, а потом уже на профессиональной сцене она рассказывала зрителям про свою жизнь в свидетельском спектакле. Хорошо, что нужное дело живет.
