Кто убивает книжных героев?

Для Светланы Кайдаш-Лакшиной текст – это луч, уходящий в бесконечность.
Фото автора

В минувшее воскресенье Московская группа психоаналитиков (МГП), представляющая психоаналитическую ассоциацию, основанную еще Зигмундом Фрейдом, провела круглый стол «Психоанализ и литература».

Президент МГП Лола Комарова отметила, что те, кто занимается клинической практической психологией, часто замыкаются в своей сфере, общаясь на профессиональном «птичьем» языке. А это чревато утратой здравого смысла и выпадением из социокультурного контекста. МГП попыталась показать, что психоанализ – и прикладная дисциплина, и культурное явление. Начать решили со связи психоанализа с литературой на примере творчества Чехова: нынешний год проходит под знаком 150-летия Антона Павловича.

Собравшиеся получили распечатку главы из книги израильского искусствоведа и слависта, профессора Арая Голомба «Новая поэтика Чехова», посвященной рассказу «Шуточка». Сам Голомб на английском и русском языках поведал о различиях в психоанализе людей и литературных героев: «Есть тенденция анализировать персонажей, как будто это реальные люди, хотя реален автор». Например, в настоящем мире смерть воспринимается как акт божественной воли или – для неверующих – как природное явление. В смерти героя литературного виновен только автор, «убийца» – всегда он. Бывает, персонаж умирает раньше, чем жил, – как в «Вишневом саде» мальчик Гриша, сын Раневской, погибает за несколько лет до того, как разворачивается действие пьесы. Хотя анализировать поведение персонажей не проще, чем поведение живых людей, просто «сама эта сложность по-разному устроена».

Литературовед и писатель Светлана Кайдаш-Лакшина не во всем согласилась с Араем Голомбом, подчеркнув, что текст – тоже живой организм, луч, уходящий в бесконечность: «Это в полной мере касается произведений Чехова, который показывает окружающий мир, не предлагая его переделывать, и в этом его отличие от других классиков. Чеховеды уже сто с лишним лет бьются над загадкой героев Антона Павловича, как и в обычной жизни мы не понимаем своих мужей, жен, детей, бабушек, дедушек┘» Светлана Николаевна поспорила и с утверждением, что героиня «Шуточки» склонна к чрезмерному эротизму, а «ее реакция на признание в любви, услышанное от «ветра», похожа, по выражению исследователя Чехова Джексона, «на сублимированный оргазм».

А вот журналист и писатель Денис Драгунский счел «эротический» подход к чеховскому творчеству «очень правильным». Ссылаясь на книгу одного из современных чеховедов, он говорил о «женоненавистничестве» писателя: «По-моему, он был латентный гомосексуалист. Супружескую жизнь он описывает как ад. А какие у него бестиарные образы женщин: Аксинья «глядела, как весной из молодой ржи глядит на прохожего гадюка», женские кружева похожи на змеиную чешую и т.д.!»

В прениях выступили психоаналитики. И они, и литературоведы оказались единодушны в том, что «бесконечность» чеховского гения до конца не подвластна ни тем, ни другим. И согласились, что его творчество переполнено психоаналитической символикой, разгадывать которую и психологу, и литературоведу, и читателю – одно удовольствие!