Вольнонаемник свободы

Игорь Кохановский и Владимир Высоцкий. Фото из архива Н.М. Высоцкой. 1956

Снежная замять дробится и колется.

Сергей Есенин

(… )

Ты был хриплым голосом 

страны,

совестью ее и забиякой,

не щадившим дело сатаны,

что давил сгущающимся 

мраком,

что зажал тебя в свои тиски

и терзал, как загнанного волка,

но ты лихо вышел за флажки,

егерей партийных сбивши 

с толка.

Твоего крутого бытия

ныне разбирают мелочевку,

случаи загульного питья

обходя достаточно неловко.

(… )

Средь шестидесятников – 

изгой,

хоть поэты – лидеры эпохи –

восклицали все наперебой

в адрес твой одни лишь ахи‑охи.

Но и тот, кто за твоих 

«волков»

пред тобою преклонил колени,

равным вновь признать 

был не готов,

хоть ценил талант твой, 

как явленье.

Время всех, как истины закон,

по местам расставило, 

как надо,

из кумиров канувших времен

нету никого с тобою рядом.

Ты один красуешься, как перст,

как сомнений наших 

вдохновитель,

как средь гор обычных Эверест

и как с мраком времени 

воитель.

И твоя «Охота на волков»

отражает наши дни 

зеркально,

а мишенью яростных стрелков

стал герой сегодняшний, 

реальный.

Выходил не раз он за флажки,

был слегка однажды даже 

ранен,

но бессильны перед ним 

стрелки,

ибо ловок этот умный парень.

…Есть одной гипотезы посыл:

если б жил поэт не так, 

как вышло,

он, наверно, бы не совершил

дело, предначертанное свыше.

(… )

Твоих фанатов пестрая среда

рвалась услышать 

в те глухие годы,

когда гонений била череда,

стихи вольнонаемника 

свободы.

За свободолюбие твое

как тебя клевало постоянно

пакостных зоилов воронье

и душили сук партийных 

кланы.

(… )

Твоя жена, разбитая судьбой,

однажды после твоего ухода

сказала, что контужена тобой

на все ее оставшиеся годы.

Вновь слышу грустный, 

и не без причин,

Марины голос, боль ее и муку:

«Тебе Господь бесценный 

дар вручил,

ты ж, как босяк, сей божий 

дар профукал…»

Сказать могла такое 

лишь она,

спасавшая тебя не раз из ада,

и ей одной лишь ведома цена,

что предъявила жизнь с тобою

рядом.

Ее обиду можно объяснить,

а эту фразу бросила обида,

та, женская, когда любви 

их нить

измен узлами вся была увита.

(… )

Ты мне в далеком прошлом 

посвятил

больше, чем кому‑то, 

своих песен –

их ровно пять, как будто 

пять светил

заброшены тобою в поднебесье.

Не все они остались на слуху,

а парочка из них почти 

забыта,

но помню, что дало толчок

стиху

и вдохновило чем перо пиита.

И пусть их спрятал 

времени туман,

зато звучит, как давних 

лет примета,

твой хит – «Мой друг уехал 

в Магадан»,

и спетое тобою «Бабье лето»,

что по белой зависти 

к тебе

написал я в целях 

охмуряжа…

Песня в унисон тех 

дней гульбе

стала гимном у компашки 

нашей.

(…)

Досады шлейф влачится, 

словно весть

воспоминаний, 

коих молча множит…

Звучит, не умолкая, 

память‑песнь,

звучит и смолкнуть 

               попросту не может.