Алексей Фененко
Фото Reuters
Американо-израильская операция против Ирана меняет не только региональный баланс сил или глобальный энергетический рынок. Гораздо важнее ее долгосрочные последствия для международных отношений. Соединенные Штаты вступили в войну отнюдь не ради израильского лобби, а для утверждения в политике как минимум трех прецедентов. Первый – права США на принудительное разоружение «опасных» (с их точки зрения) режимов. Второй – права Вашингтона физически устранять лидеров неугодных стран. Третий – права США начать военные действия в любой удобный для них момент, например ведения успешных переговоров. Прежде для начала войны требовался некий кризис или правовой казус; теперь она может начаться в любой момент.
Такая ситуация меняет идеологическую архитектуру международных отношений. Минувшие четверть века политологи многих стран (включая самих США) немало писали о противостоянии американской и китайской модели глобализации. Еще в 2004 году американский политолог Джошуа Купер Рамо ввел понятие «Пекинский консенсус». В отличие от либерального «Вашингтонского консенсуса» он предполагал не просто увеличение ВВП, а качественный экономический рост, не разрушающий окружающую среду. Постепенно понятие «Пекинский консенсус» расширилось, предполагая широкое участие государства в экономике, постепенное осторожное реформирование, расширение экспорта и уважение национального суверенитета.
Мода на «Пекинский консенсус» популяризировала китайские подходы к международным отношениям. И в России, и на Западе сложился устойчивый образ «китайской политики», основанной на таких ценностях, как миролюбие, культ стабильности, приоритет геоэкономики над геополитикой и разведение идеологии и политики. Официальный Пекин и китайский бизнес были готовы сотрудничать с любой страной, независимо от характера политического режима, при условии создания благоприятного инвестиционного климата. Эта экономическая гибкость дополнилась участием КНР во всевозможных альянсах вроде ШОС или БРИКС, участники которых не имеют жестких обязательств друг перед другом.
Пекин при этом старательно уклонялся от прямой конфронтации с США. Китайская дипломатия тщательно следила за тем, чтобы ее сотрудничество с другими странами не приобретало открыто антиамериканский характер. Китай воздерживался от жестких контрсанкций в отношении США, предпочитая пойти на уступки ради сохранения модели сотрудничества. Видимо, с надеждой, что однажды в США придет к власти президент, который выберет кооперацию, а не конфронтацию.
В региональных конфликтах Китай тоже однозначно не поддерживал противников Вашингтона, стремясь предложить некое приемлемое для всех решение: чаще неудачно, но здесь был важен сам принцип. В Пекине не скрывали, что пока еще КНР не достигла той мощи, чтобы открыто вступить в конфликт с Вашингтоном. Но еще важнее была традиционная китайская стратегическая культура, ориентированная на невоенную победу: приоритет политики над силовым противостоянием.
События 2026 года означают серьезный кризис китайской идеологии. Опыт Венесуэлы и Ирана доказал, что без силовых средств Пекин может мгновенно потерять свои позиции, а китайская философия уклонения от конфликта может стать его опасным прологом.
Во-первых, США доказали, что могут силой уничтожить китайское экономическое проникновение. Пекин может вложить в страну миллиарды, но американцы готовы обнулить все вложения с помощью войны. Не нападая на сам Китай, американцы могут выбивать его с позиций серией локальных региональных войн.
Во-вторых, Соединенные Штаты продемонстрировали, что могут легко подорвать проект «Один пояс – один путь» с помощью войн. Пекин может собирать любые форумы, но Вашингтон просто подбросит ему войны на предполагаемых транспортных маршрутах.
В-третьих, американцы доказали, что дипломатические методы поддержания стабильности не работают. Переговоры не будут эффективными, если противник изначально настроен на военный конфликт.
В-четвертых, США уходят от свободной торговли. Мир санкций, пошлин и войн – это возвращение протекционистского мира первой половины XX века. Но мир без свободной торговли станет колоссальным ударом по экономической модели Китая. Альтернативой торговой экспансии станет экспансия военная, а она как раз китайской политике не близка.
Китайская стратегия была хороша для относительно мирной цивилизации. Но в цивилизации жесткой силы, построенной по принципам Киплинга и Ницше, она может оказаться слабостью. А это – вызов и всем странам, включая Россию, где была популярна китайская мирная стратегия.
