Образы и образины

Светлана Васильева. Превосходные люди: Венок романов с летописью, исповеданием, посланиями и виршами. - М.: Грейта, 2004, 368 с.

"Превосходные люди" - первый роман Васильевой. До сих пор она была известна лишь как автор рассказов, которые с начала перестройки обильно публиковались в "толстых" журналах. И участница первого отечественного сборника "новой женской прозы", вышедшего в конце 80-х годов.

Одно это не позволяет отнестись к тексту Васильевой как к заурядной массовой беллетристике женского авторства, какая сейчас в изобилии выбрасывается на рынок. Скорее мы имеем дело с экспериментом.

И то сказать: 99 из 100 современных романов выглядят одинаково. Это неприхотливые повествования-протоколы, в которых автор-всезнайка тоном всеприсутствующего и всевидящего божества докладывает читателям про то, что происходит там-то и там-то, кто что сказал и сделал, кто что намеревается сделать. Персонажи аттестуются сразу и навсегда, как в списках действующих лиц перед первым действием пьесы: этот тупой, а этот умный, этот сыщик, а этот бандит, эта - шлюха, а эта - ангел во плоти. Белокурые друзья и рыжие враги; положительные герои бледнеют и цедят, отрицательные зеленеют и шипят. Главное достоинство подобных "романов на скорую руку" - техническая воспроизводимость. Достаточно поменять имена героев - и книгу можно переиздать как новинку, задолбанные читатели ничего не заметят.

И замысел, и композиция, и исполнение "Превосходных людей" прихотливы и мозаичны. Дерзкое жанровое обозначение "венок романов" следует структуре "венка сонетов" - текст состоит из 15 глав, а роль сонета-магистрала выполняют заметки редактора, человека совершенно реального, не идентичного личности автора (он мужчина) и не являющегося ее литературной маской. Предлагаемые ключи к пониманию авторского замысла имеют прототип: ни одно издание незаконченной "Тайны Эдвина Друда" Диккенса не печатается без приложенных к нему "Ключей к "Тайне Эдвина Друда" Джозефа Каминга Уолтерса. Текст "Превосходных людей" фрагментирован, дробен, снабжен многочисленными эпиграфами и пространными подзаголовками глав и главок. Автор предлагает нам непростую литературную игру с легким привкусом постмодернистской техники и эстетики (прямо в тексте не без умысла помянут Умберто Эко), и мы игру принимаем.

Нетрудно угадать в композиции "Превосходных людей" прием византийского апокрифа - "Хождения Богородицы по мукам". Правда, сначала кажется, что теологическая пышность приема снижена обытовлением фона, на котором происходят события, но позже выясняется, что религиозная составляющая сюжета не случайна и не побочна.

Надежды многих современных беллетристов на плодотворные для литературы последствия обращения к религиозной проблематике - неосновательны. Ибо соответствующая традиция в русской словесности напрочь отсутствует. А когда ее пытаются искусственно создать - то очам публики предстают нервные, болезненные, "взыскующие" и "катехизирующие" тексты в духе сочинений покойных Феликса Светова и Фридриха Горенштейна. Тексты сами по себе незаурядные, но едва ли способные вызвать интерес у кого-нибудь за пределами узкого круга друзей и почитателей. В "Превосходных людях" нет ледяной метафизики. Напротив, книга очень земная, материал ее поддается "ощупыванию"; очень хороши ретрофрагменты, в которых восстанавливаются реалии недавнего прошлого, забывающиеся с пугающей скоростью. Но сознательные то измельчение, то укрупнение планов, быстрые кинематографические "перебивки", грубоватые швы в тех местах, где стыкуются стили и ракурсы повествования - все это делает роман неровным и заметно дисгармоничным. Проще говоря, в "Превосходных людей" вложено сразу несколько романов, каждый из которых требует отдельного развития и глухо протестует, будучи оборванным на полуслове.

Фотиния Кокушкина, "коллективная мать", производящая пчелка многосотового и многофигурного романа-улья - художественный образ, ценный больше интеллектуально, чем эстетически. Светлане Васильевой удалось, может быть, не слишком убедительно, но определенно очертить этот реальный русский женский тип, равно далекий от эльфичности, деловитости и стервозности, но все еще нетвердо стоящий на грешной отечественной почве. В русской женщине писатели всегда хотели видеть "образ", но не женщину. Оттого и полно в литературе "образов", а в реальности - образин.