С виду грозный, в темных очках, а на самом деле добрый – Сергей Сибирцев. Фото из архива Сергея Сибирцева
Людмила Лаврова, прозаик:
Трудно поверить, что имя писателя с таким мятежным духом, не боящегося самых темных глубин и грозящих гибелью взлетов души человеческой, может рифмоваться со словцом «юбилей» – привычно употребляемым в окружении фанфар, славословий и чествований. Преодолевая соблазны времени, Сибирцев сочетает в себе энергию и отвагу того самого паренька из сибирской дали, который палубным матросом ходил на судах по Амуру-батюшке, с прозорливостью мафусаилова возраста, когда всему знаешь цену и видишь насквозь тот самый, пытающийся диктовать тебе нормы и правила мир, где, по словам Заболоцкого, «Все смешалось в общем танце, / И летят во все концы / Гамадрилы и британцы, / Ведьмы, блохи, мертвецы». И в дни юбилея Сибирцев, отрешаясь от тоскливых дум, не разменивает свои жизненные позиции, продолжает бороться словом…
Андрей Фурсов, историк, философ, публицист, политолог:
Писатель как Страж Порога… Мир не таков, каким он кажется. Ожидаешь, что открыл дверь, а за ней – все привычно. Ошибка: за распахнутой дверью – странный и пугающий мир, где вместо привычных повседневных знакомых – существа с полотен Босха. На самом деле грань, мембрана между миром нашей нормальности и Иномирьем, Зазеркальем – очень тонка. И туда, в Иномирье, можно провалиться не то что во сне или наяву, а в некоем промежуточном состоянии: физика и метафизика в экстазе. Да и сам провалившийся уже не совсем тот, кем и каким он был… детский писатель становится палачом, затем он возвращается в прежний мир. А если не вернется? А если вернется, то прежним или палачом? И зазеркально ли Зазеркалье – может, оно и есть реальность? А глобальный мир, обрушившийся на нас после 1991 года, причем далеко не лучшей стороной – это Зазеркалье или нет? Творчество Сергея Сибирцева – в значительной степени попытка ответить на подобного рода вопросы.
Бытие раскололось. Расколотое неодномерное бытие и человек на рандеву с ним – это, на мой взгляд, главная или одна из главных тем Сибирцева. Одиночество в ситуации жизни на грани – еще одна тема Сибирцева. И это вам не столетнее одиночество Гарсиа Маркеса с его магическим реализмом, а нечто погуще и покруче. Мелко плавает любимец французских левых интеллектуалов – он пишет об одиночестве убогой провинциальной жизни на латиноамериканских задворках, но штука в том, что оно имманентно, в него неоткуда падать. Одиночество героев Сибирцева – это переживания людей рухнувшего центра мировой системы, цивилизации Большого Стиля; речь не о том, чтобы мериться одиночествами, но высота, трагичность и, если можно так выразиться, качество падения в Буэндиа и России несопоставимы.
Демонстрируя трагическую изнанку человеческого бытия, Сибирцев ни в коем случае не пессимист. Он реалист в русском смысле этого слова, который хорошо передается сценой из фильма «Чапаев», когда в ответ на то, что белые готовят психическую атаку, Василий Иванович говорит: «Психическая? Ну давай психическую».
Зазеркалье? Ну давай Зазеркалье.
Поставленный в определенные обстоятельства – на грань – герой Сибирцева способен на этой грани БЫТЬ, даже если за гранью – бездна, а он ее привратник. Грань – это порог или даже – Порог. Писатель не может не видеть и не отражать эту ситуацию. И в этом смысле он – часовой, Страж Порога и одновременно хронист и осмыслитель попыток его слома снизу. Собственно, бОльшая часть из того, что я читал у Сергея Юрьевича, – это о пороговой реальности и пороговых битвах внутри человека… Сибирцев показал нынешнюю постсоветскую, грозящую превратиться в пострусскую жизнь и саму по себе, и как преломление глобальных коллизий – в нескольких изломах, в разных проекциях и измерениях… Будем читать прозу Сибирцева. Рекомендую всем, хотя понимаю: чтение это нелегкое – интеллектуально и, что не менее важно, эмоционально, оно требует пристальности. Но оно того стоит.
Петр Калитин, философ, критик, прозаик, поэт:
Сергей Сибирцев давно уже лечит натуралистическим шоком наши безнадежно обкуренные, простите, окультуренные гуманизмом души, а иначе, видимо, нельзя. Ведь еще в эпоху Великой французской революции стал понятен, благодаря наблюдательности Джозефа де Местра и Эдмунда Берка, не менее великий провокативный характер «свободы, равенства, братства» и прочих гуманистических заклятий и мантр. С их помощью оказалось не в пример прежним идеалам – несравненно – эффективнее обделывать даже самые чудовищные делишки – с чистой, морально безупречной совестью: на благо всего человечества.
Да, Сибирцев, как никто из современных русских писателей, вскрывает соблазнительную провокативную суть гуманистических идеалов и благ во всей их парализующей и смертоносной силе, что до беспредельно просторной яви обнаруживается и заклинается в нынешней России…
Елена Черникова, прозаик:
Сказовый стиль в хорроре, основанном на реальных событиях, – нарративная стратегия, мучительная для автора и в смысле удержания темпоритма, и в смысле проживания каждой фразы, сиречь мысли, нутром. Такую музыку еще выдержать надо. Сибирцев тщателен в своей виртуозной витиеватости, а также в неукротимой доверчивости воображаемому читателю его периодов, тому редчайшему читателю, который это может взять. Сибирцев нетороплив и за плугом не пританцовывает. Он верит, что мощных читателей в русскочитающем пространстве много, а на каждом повороте его фразы стоит регулировщица с полосатым жезлом. Но ведь регулировщица не стоит, и читатель идет сам и в конце концов приходит в недоумение: что это с ним только что сделали?
Сибирцев не жалеет своих сил и времени на любовь к людям. Он строит контакты, укрепляет дружбы, всем хочет помочь – да, он невероятный. В нашей среде все прекрасно понимают, что поделиться издателем – это как поделиться женой. Даже круче. Сибирцев может поделиться издателем. Он такой один. Возникает вопрос: почему он такой? что его подвигает к невозможному поведению?.. Я считаю подобное поведение бесподобной формой патриотизма. Мы пишем и думаем по-русски, в Москве, где крайне важно держать капилляры межчеловеческих отношений чистыми. Тогда и русскому литературному языку хорошо течется по общей нашей кровеносной системе.
Мудрость Сергея в том, что он чувствует себя частью литературного кровотока и дарит это чувство коллегам. А каков он прозаик…
«Чертежи, похищенные у вечности», – сказал Блок о демонической живописи Врубеля. Наверное, так можно сказать и о прозе Сибирцева…
Дмитрий Поляков-Катин, писатель:
Сергей в своей жизни обозревал не весь мир, а только часть его. А именно Русский мир, а еще точнее – Сибирь, Дальний Восток, Заполярье, Центральную Россию… И еще одно уточнение – не только сам Сергей «оставлял в нем чекан души своей», но и те места Русского мира, в которых бытовал Сергей, навсегда наложили на его душу свой отпечаток, свою матрицу.
Как становятся писателями? Конечно, у каждого свой путь. Что же до Сибирцева, то, как однажды сказал поэт, прозаик, публицист Алексей Шорохов, Сергей вошел в литературу легко, как нож в масло. Может быть, и так. Но вот путь Сергея (не в литературе, а ко входу в нее) чем-то напоминает мартиниденовский, что описан Джеком Лондоном.
Сергей родился в Иркутске, в Сибири. Уже после шестого класса школы устроился в геологическую партию, которая исследовала тайгу и болота Якутии. Это был его первый «жизненный университет». А затем мореходка и служба палубным матросом на судне Амурской флотилии… Потом новый поворот судьбы – Сергей поступил в Ленинградский горный институт и, выучившись на инженера-энергетика, стал начальником экспериментального участка котельных и инженерных сетей. Так, наверное, и пошел бы по этой стезе… И не знала бы Россия писателя Сергея Сибирцева. Но, видимо, у высших сил на него были другие планы. Еще лет в 18 Сергей попробовал себя в малой прозе – стал писать рассказы, поработал в районной газете, в сельскохозяйственном отделе. В 1983–1984 годах Сибирцев стал участвовать в совещаниях молодых писателей в Ленинграде и Москве, на которых были отмечены оригинальность его рассказов, их непохожесть на «современные советские» произведения.
Между тем страна жила своей жизнью – перестройка, гласность, распад СССР, лихие 90-е… Сколько изломанных судеб, сколько скорбей и смертей… Скукожилось русское пространство, нарушился ход времени, споткнулась история, стали лопаться поколенческие скрепы…
Но вот те, кто пережил, выжил, приобрели бесценный опыт. А многие и переплавили его в нечто большее. Его первая публикация в центральной печати – подборка рассказов «Поезд в никуда» увидела свет в 1993 году на страницах газеты «День» и оказалась провидческой, фактически предсказывавшей кровавые события октября 93-го. А затем издательство «Вече» опубликовало его роман «Государственный палач». Случилось это в 1995 году – и роман тут же вызвал волну интереса, обсуждений и споров. И эта волна катится по писательскому и читательскому мирам и по сей день.
Говоря о Сибирцеве-писателе, нельзя обойти вниманием его другую ипостась – многолетнее предводительство над Клубом метафизического реализма. Случилось это в начале нынешнего века, когда волею судеб пересеклись траектории двух писателей – знаменитого, имеющего мировую известность литератора и философа Юрия Мамлеева и Сергея Сибирцева. Они не аннигилировали друг друга (такое, к сожалению, нередко случается), а, наоборот, синтезировали новое космическое явление на отечественном культурном небосводе – Клуб метафизического реализма, в котором Сибирцев занял место председателя творческого совета. Вот уже два десятилетия эта планета втягивает в свою орбиту многих видных литераторов, успешно привносящих в собственное творчество мистические компоненты.
В свое время Сергей Сибирцев охарактеризовал происходящее на наших глазах в мире и в России так: «Инфернальная жуть широко шагает по планете!» Думается, что и Клуб метафизического реализма, и творчество писателя Сергея Сибирцева твердо стали в ряд тех явлений, феноменов, которые по сути своей призваны поставить заслон на пути этой нечисти. Как часто писалось на доспехах русских воинов: «Бог с нами! Никто же на ны!»
Татьяна Набатникова, писатель, переводчик:
У Сибирцева юбилей… Все хвалят энергию его слова, его мрачную и меткую иронию. Критики говорят, что у его прозы «фантастический, босхианский колорит». Одни названия романов вызывают дрожь: «Государственный палач». «Привратник бездны». «Приговоренный дар». Сам автор признается, что хотел было назвать роман «Приговоренный Бог», но, что называется, Бог вовремя остановил его резвое перо. Но автор не унимается и грозит: «Еще не освоены все промыслительные предсказания Нового Завета». Богатый материал для его романов дают страшные 90-е годы, когда, по его словам, «мы выбрали этот суицидальный путь». Этот период он называет «бездонным разъемом времени», «магической мертвящей щелью».
С виду такой грозный и загадочный, в темных очках, он на самом деле очень мягкий и добрый. А друзья признают: «Сибирцев интересен не только как автор, но как персонаж: он слишком яркий и таинственный! Настоящий дух литературы нашего времени: то дикий вепрь, то неспешный дым сигареты!»
Александр Сегень, писатель, сценарист, педагог:
Помнится, в фильме «По тонкому льду» звучала такая песня на стихи Михаила Матусовского: «Друг не тот, с кем в праздник распевают песни, и не тот, с кем делят чашу на пиру, в трудную минуту с ним встречают вместе беды и потери, холод и жару». С детства я считал незыблемыми законы именно такой дружбы…
И все же имеется еще один показатель большой дружбы, о котором нет в стихах Матусовского. Есть высшее проявление любви к другу – умение искренне и сильно радоваться твоим успехам. Нет, не успехам в приобретении нового служебного портфеля, не карьерному росту, а настоящему успеху – твоим творческим достижениям. И настоящая писательская дружба именно такая. Прочесть новое сочинение друга, восхититься им и от всей души это восхищение выразить, поздравить. Такое отношение к другу и к собрату по перу равносильно готовности прийти на помощь в тяжелый час, а в духовном смысле оно даже возвышеннее.
Оглянись вокруг себя, писатель. Назовешь ли ты имя своего коллеги по литературному цеху, который, прочитав тебя, не затаится, не станет скрывать восторгов, а позвонит, поздравит и будет всему миру советовать: «Прочтите, не пожалеете»? И вовсе не потому, что ты занимаешь должность и способен принести ответную пользу. А потому, что он воспринял твою творческую победу как свою собственную.
Ты не можешь назвать это имя? А я могу: Сергей Сибирцев!
Арсений Анненков 
