При попытке стащить репу

ЧК: Материалы по деятельности чрезвычайных комиссий. – М.: Гос. публ. ист. б-ка, 2017. – 336 с.

Репрессивная деятельность советских карательных органов сразу же стала предметом пристального внимания политических оппонентов большевизма. В белогвардейской периодике регулярно появлялись материалы, посвященные жертвам красного террора, а командующий вооруженными силами Юга России генерал-лейтенант Антон Деникин распорядился создать Особую следственную комиссию по расследованию злодеяний большевиков. Много писали про репрессии и эсеры. Следует отметить, что на раннем этапе формирования социалистической пенитенциарной системы у противников коммунистов из «левого» лагеря было больше шансов выжить и даже эмигрировать, если на суде учитывались их былые «заслуги в борьбе с царизмом». Поэтому полученный ими опыт выживания в большевистских тюрьмах и концлагерях стал известен на Западе, хотя, как это нередко бывает, в итоге не был им понят.

Вышедший в 1922 году в Берлине под маркой Центрального бюро партии социалистов-революционеров сборник воспоминаний (рецензируемое переиздание помимо оригинального текста содержит вступительную статью и комментарии) ценен по целому ряду причин.

Во-первых, это одни из самых ранних свидетельств еще только создающейся карательной системы. Во-вторых, много места уделено практике арестов, деталям тюремного быта, обращения с арестованными и заключенными, которые впоследствии претерпели изменения.

При этом важно иметь в виду, что, несмотря на все еще продолжающееся формирование механизма репрессий (Александр Солженицын назвал этот период «Закон-ребенок»), уже существовали и «черные вороны» (или «черные автомобили», как тогда говорили), и концлагеря, в которых помимо собственно расстрелов заключенные гибли от различных болезней из-за неудовлетворительного медицинского обслуживания.

Помимо эпидемий вторым бичом концлагеря был голод. По воспоминаниям свидетеля, заключенные, приходя «на принудительные работы, просят милостыни у прохожих и все, что им дают, тут же сейчас поедают. Даже сырой картофель сейчас же начинают с жадностью грызть. Никакие угрозы со стороны администрации не могли удержать их летом от кражи овощей на огороде. И не один был убит за попытку стащить репу. Конвойный доносит: «Была попытка к побегу, пришлось стрелять», – на самом деле была попытка стащить репу и набить хоть чем-нибудь голодный желудок».

Объективности ради следует отметить, что описанный голод был связан не с политикой красного террора, а с элементарным воровством администрации, которая, по словам мемуариста, жила на широкую ногу.

Помимо физических мучений в книге показано и психологическое воздействие на жертву: «На вопрос, за что нас арестовали, входящее в камеру начальство неизменно не без любезности отвечает: «Арестованы?! Что вы! Помилуйте, граждане! Вы не арестованы, вы только задержаны! Разберемся… выясним…» В течение 2–3 дней «задержанные» живут беспрерывной сменой надежд и разочарований. Время от времени их вызывают следователи; им обещают освобождение. Потом вдруг оказывается – «перепутанные фамилии» или «выясняются новые обстоятельства»… А задержанные продолжают сидеть, пробавляясь бесконечными разговорами да… порой миской супа с полфунтом черного хлеба, составляющим все их дневное питание».

Впрочем, психологическое воздействие (не будем касаться иных методов) продолжалось и после осуждения. В присутствии арестованного (еще при власти Временного правительства) министра внутренних дел (а затем юстиции) Александра Макарова регулярно раздавался вопрос: «Как, Макаров здесь?! Разве он еще не расстрелян? Странно!» Правда, в 1919 году министра расстреляли.

Конечно, данные свидетельства наряду с другими не лишены субъективности. Эсеры, как и большинство представителей левых партий (правые, представляется, были не столь радикальны в отношении оппонентов), дистанцировались от любых не близких им политических групп и направлений. В частности, они искренне возмущались, отчего в их камеры сажают арестованных белогвардейцев. А в отношении уже упомянутого Макарова заявляли, что тот был одним из немногих «реакционеров», кто держался в тюрьме достойно. Хотя, думается, именно личная порядочность, а не партийная позиция (неважно, правая или левая) позволяла жертве ЧК с честью умереть.